моему телу прошло электричество.
– У тебя было предчувствие, что ты выйдешь за него замуж и он станет отцом ваших детей?
Она рассмеялась.
– О боже. Конечно, нет. Я ни о чем таком даже не думала. Ни о замужестве, ни о детях, ни о чем другом. Я приехала в Вудсток повеселиться и завести разные знакомства, чтобы прославиться.
Она сказала, что, когда они добрались до фермы, где проходил фестиваль, уже успело стемнеть. И они даже и не дошли до главных ворот, а пролезли через дыру в заборе.
– Все просто валом валили на фестиваль. Концерт был бесплатный. Играла музыка, люди танцевали, разговаривали. Одна девушка сказала: «Мне кажется, здесь я нашла всех своих настоящих сестер и братьев!» А потом мы с Робертом разложили свои спальные мешки на свободном местечке и еще долго ходили по полю, разглядывая толпу. И смеялись. Мы смеялись без умолку. Там были палатки, где продавали еду, кальяны и трубки, плакаты, бусы и всякие разные штуки. Я рассказала Роберту, что делаю украшения из стекла и вяжу ожерелья. Мы сели на землю и ели один гамбургер на двоих. К нам подошла девочка лет пяти, пристроилась с нами, и Роберт отдал ей свою половину гамбургера. Мне это понравилось. Мне казалось, что он как будто весь светится изнутри. Может быть, я была не в себе, но его глаза прямо горели любовью. В его взгляде взрывались искры любви.
Она замолчала.
– И что было дальше? – спросила я.
Она сделала глубокий вдох.
– Дальше на сцену вышел Ричи Хейвенс – он выступал первым, – начал играть, и музыка захлестнула нас как волна. – Мамин голос сделался хрипловатым. – Роберт… он был таким милым и трогательным. Смотрел вокруг широко распахнутыми глазами, изумленный всем, что он видел и что испытывал. Он был открыт для всего! Когда я решила пробраться к сцене, чтобы поговорить с музыкантами, он пошел со мной. На всякий случай, как он объяснил. А то вдруг кому-нибудь из рок-звезд захочется меня похитить и поселить в своем трейлере, ты представляешь? Я так смеялась! И он рассказывал мне о своей жизни в Нью-Гемпшире, о ферме и обо всем остальном. Я не могла даже представить такую жизнь. Роберт говорил, что, поскольку он единственный сын, его долг и призвание – вести хозяйство на ферме вместе с отцом. И еще он добавил, что собирается жениться на своей школьной подруге. Они вместе ходили на выпускной бал. Он сказал это так, словно это важнейшее событие в жизни: пойти на выпускной бал. Ты не поверишь, но он даже помнил, какого цвета было ее платье. Он надел камербанд[9] точно такого же цвета, лавандового. Само слово «камербанд» прозвучало так странно и уморительно, что я рассмеялась. И весь вечер называла его Камербандом. А он густо краснел. Но… это было так мило и совершенно мне чуждо… сама мысль, что вот этот простой, лопоухий, американский парнишка с короткой стрижкой приехал на рок-фестиваль прямо со школьного выпускного! Мне даже было прикольно, что где-то есть и такая жизнь. И что этот парнишка приехал сюда и смотрит вокруг широко распахнутыми глазами, словно Дороти в стране Оз: «Знаешь, Тотошка, мне кажется, мы уже не в Канзасе».
Когда мы вернулись к своим спальным мешкам, Гэри и Сисси уже вовсю занялись друг другом, а Том, приятель твоего папы, потерял интерес ко всем нам и просто слонялся без дела. Потом он познакомился с компанией, расположившейся неподалеку от нас, и зависал почти все время с ними. Я уже поняла, что мне придется взять ответственность за Камербанда, а он все твердил мне без умолку о своей совершенно нормальной, простой жизни на ферме в Нью-Гемпшире. Он мог бы, наверное, сочинить целый эпос в стихах о глупости куриц! Он выдавал уморительные шутки на тему кур. Потом стал расспрашивать о моей жизни, как будто ждал, что у меня будут похожие истории. Как будто думал, что я стану вспоминать, какого цвета было мое платье на выпускном. Но, Фронси, моя жизнь была совершенно другой. Моих родителей уже не было в живых. Отец умер от рака, когда мне было двенадцать, а вскоре и мама скончалась от алкоголизма. Обо мне никто не заботился, потому что я жила с тетей, у которой было пятеро своих детей и почти не было времени на меня. Я жила в крошечном домике на окраине Олбани, работала официанткой, но мечтала заниматься искусством и добиться успеха. Роберт был самым нормальным, самым правильным и самым милым из всех парней, кого я встречала за очень долгое время, с ним было весело. Все отдавало каким-то безумием. Он никогда раньше не общался с хиппи, не знал никого, кто был по-настоящему крутым, и смотрел на все происходящее вокруг с таким искренним изумлением! Мне это нравилось. Я буквально рыдала от смеха, когда он открывал рот. И… он смотрел на меня, словно на яркую звезду. Он говорил: «Ты такая красивая». То, что произошло в эти дни между мной и Робертом, было попросту неизбежно. Это была магия в действии. Полное преображение. Нежданная радость. Предначертание судьбы. – Она на секунду умолкла, а потом прошептала: – Эти несколько дней полностью изменили всю мою жизнь.
– Потому что ты влюбилась в папу?
– Да, безусловно. Но не только в него. Я влюбилась в весь мир. В каждую травинку, в каждую молекулу размокшей земли, в каждую ноту музыки. В запахи человеческих тел и дым тлеющих сигарет. Все это было сюрреалистично. В ту ночь мы поднялись на холм, посмотрели на все, что происходило внизу, и… меня просто накрыло. Повсюду горели костры, свечи и фонари. Крошечные точки света, разбросанные по всему полю. Так много людей, и все мы одновременно слушали одну и ту же музыку, и меня словно несло в потоке. Мы были… не знаю… так крепко связаны. Этой музыкой, этими песнями. Даже Роберт, человек из совершенно другого мира, тоже знал эти песни. Они были нашим общим языком. Мы сидели на склоне холма, в темноте, смотрели вниз на почти полмиллиона людей, слушавших те же песни, и… было просто нельзя не влюбиться во все живое. Во все человечество.
Мама опять замолчала. Я слышала, как она шумно вдохнула. Я ждала. Наконец она снова заговорила:
– Я знала, что дома у него есть девушка. Мэгги. Он мне сразу о ней рассказал, чтобы не было никаких недомолвок. Но мы все равно хотели друг друга. У него не было большого опыта в сексе, и мы шутили, что это надо срочно исправить, а
