вмешивается.
Не вмешивается.
Конечно.
А я понимаю, что спасения ждать неоткуда. Его не стоит ждать н от бывшего мужа, который сам привел меня сюда, ни от официанта, который делает вид, что его нет, ни от Андрея, которому я не ответила, потому что решила справиться сама.
Сама.
Если сама себя не спасу, не спасет никто.
Но как спасать себя, когда пальцы уже почти не слушаются, а язык становится чужим?
Беру лист. Буквы расплываются. Сначала слегка, потом сильнее. Вдыхаю, пытаюсь собрать строчки в слова, но они утекают, разъезжаются, прыгают перед глазами. Горло пересыхает. Под ребрами поднимается тяжелая, липкая паника.
— Читай, — Дмитрий упирается локтем в стол и улыбается. — Начинай с “Я, Алла Сергеевна…”
— Что вы сделали? — спрашиваю, собственный голос звучит странно. Глухо. Смазано. Будто через слой ваты.
Дмитрий медленно убирает лист из моих пальцев.
— Ты же не думала, что отделаешься простыми извинениями? — лицо мужчины приближается, расплываясь в темном пятне. — Нет, моя дорогая. Тебя ждет куда более унизительная расплата.
Пытаюсь встать, но тело не слушается.
Стол дергается перед глазами. Бокал опасно звенит. Где-то сбоку резко двигается Лев, кажется, поднимается, но скрип его стула доносится будто издалека. Очень далеко.
Дмитрий выключает видео и убирает телефон.
— Такая, после которой ты поймешь, каково это — переходить дорогу сильным мужчинам.
Хочу закричать.
Позвать на помощь.
Оттолкнуть мужчины.
Но губы почти не двигаются, воздух исчезает, а ресторан проваливается вниз вместе со мной.
И меня уносит в темноту.
Глава 37
Сначала ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не чувствую.
Вокруг только темнота — вязкая, густая, будто меня бросили в черную воду, и я не тону, не всплываю, а просто медленно болтаюсь где-то между. Мысли липнут друг к другу, распадаются, снова собираются в обрывки, и ни один обрывок не получается удержать.
Где я?
Что произошло?
Дмитрий.
Ресторан.
Телефон.
Вода.
Лев.
Внутри что-то дергается, но тело не отзывается. Руки чужие. Ноги чужие. Голова тяжелая, словно набитая мокрой ватой. Пытаюсь открыть глаза, и сначала кажется, что ничего не выходит, но потом сквозь темноту прорезается белый свет.
Лампы.
Длинные, холодные, флюоресцентные.
Они плывут надо мной одна за другой.
Значит, меня куда-то везут.
Каталка? Коридор? Больница?
Сердце пытается ускориться, но его стук оказывается слабым, глухим, будто в груди не мой жизненно важный орган. Рядом слышатся голоса. Мужские. Один незнакомый, низкий, деловой. Второй…
Нет.
Не может быть.
— Сначала анализы, — произносит незнакомый мужчина. — Потом все остальное. Вы же понимаете, без подтверждения мы не можем…
— Вы серьезно думаете, что я позволю вам не сделать операцию? — голос Льва режет слух слишком четко. Холодный. Раздраженный. Опасно спокойный.
Внутри все медленно леденеет.
Лев?
Он здесь?
— Вы своей жене хотите навредить? — осторожно спрашивает другой мужчина.
Бывший муж хмыкает:
— Какой из?
Слова падают в меня тяжелыми камнями.
Какой из?
Что это значит?
Пытаюсь повернуть голову, открыть рот, спросить, но темнота снова поднимается снизу, вязкая и страшная. Она затягивает меня обратно, не давая ни закричать, ни понять, что происходит.
В следующий раз просыпаюсь уже резче.
Не полностью, но достаточно, чтобы понять: я в больнице.
Или в частной клинике. Слишком тихой, слишком дорогой, слишком чужой. Белые стены. Монитор рядом. Капельница. Сухость во рту такая, будто вместо языка лежит наждачная бумага. За окном темно. На стекле отражается часть палаты, и в этом отражении вижу мужскую фигуру у окна.
Лев.
Он стоит ко мне спиной и говорит по телефону.
— Да, все будет сделано, — тихо произносит бывший муж, глядя в темное окно. — Я же обещал. Вы хотели, чтобы она была максимально унижена? Это произойдет, когда она поймет, что даже собственная семья относится к ней не как к человеку, а как к машине, которая годится только для того, чтобы разобрать ее на запчасти.
Запчасти.
Слово не сразу доходит до сознания.
А когда доходит, внутри будто разрывается что-то последнее.
Костный мозг.
Кристина.
Племянница.
Нет.
Нет, нет, нет.
Горло сжимается, но из груди все-таки вырывается хрип:
— Ты все-таки решил… за мой счет спасти свою жену?
Лев оборачивается.
В его лице не появляется ни грамма удивления, а только короткая, быстрая оценка: проснулась, слышит, понимает.
Бывший муж не прекращает разговор, не делает вид, что ему неловко.
— Да, Дмитрий, она очнулась, — спокойно говорит он, глядя прямо на меня. — Конечно. Алла все узнает. Она уже все поняла. Я ей обязательно расскажу, что это именно ты поставил ее на место, — Лев сбрасывает вызов и убирает телефон в карман.
Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.
Я лежу под тонким больничным одеялом, с иглой в вене, с ватной головой и пересохшим горлом. Бывший муж стоит рядом в своем безупречном костюме, спокойный, собранный, чужой настолько, что прежний Лев кажется выдумкой. Наверное, так и было. Я просто слишком долго верила в человека, которого не существовало.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, подходя ближе к кровати.
Рассмеяться бы, вот только сил ни на что не хватает.
— Что происходит? — хриплю, пытаясь приподняться, но тело тут же отзывается слабостью и тупой болью в мышцах.
— Лежи, — Лев кладет ладонь мне на плечо и легко, почти не напрягаясь, прижимает обратно к подушке. — Тебе лучше не дергаться, — от его прикосновения по коже проходит ледяная дрожь.
Когда-то эти руки успокаивали. Сейчас от них хочется содрать с себя кожу.
— Что ты делаешь? — шепчу, глядя на него снизу вверх.
— Спасаю тебя, — бывший муж поправляет край одеяла, будто мы обсуждаем что-то бытовое. — Твою компанию. Ну и заодно свою жену, которую люблю.
В груди все болезненно сжимается:
— Что?
— Ты сегодня отдашь Кристине костный мозг, — Лев говорит тихо, отчетливо, склонившись ко мне чуть ближе. — Хочешь ты того или нет.
Сначала не понимаю.
Нет, понимаю.
Но разум отказывается принимать.
Такого не бывает. Так не делают. Людей не похищают из ресторана, не привозят в частную клинику, не заставляют становиться донором против воли. Не родной бывший муж. Не человек, которому ты когда-то спасла жизнь.
— Ты не можешь, — выдыхаю, чувствуя, как глаза начинает жечь. — Это незаконно. Врачи не имеют права.
Лев усмехается краем губ:
— Не строй из себя дурочку. Дмитрий заплатил этой клиники достаточно щедро, чтобы лишних вопросов никто не задавал.
— Нет…
— Да, Алла, — он выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз тяжелым, нечитаемым взглядом. — Все продумано.
Тело наливается холодным ужасом.
Не паникой даже.
Чем-то хуже.
Пониманием.
— Я говорил Кристине не лезть к тебе, — продолжает Лев, медленно
