в сторону говорившей.
По залу идет волна шепотков, и тихих, и громких. Кто-то цокает языком с осуждением, кто-то нервно кашляет в кулак.
— Наира, ты что несешь? — восклицает мужской голос, кажется, это один из двоюродных братьев.
— А что, правда глаза колет? — не унимается та же женщина. — Небось, и жену-то взял только потому, что уже готовенького ребеночка принесла!
— Замолчи, стерва! — рычит кто-то другой.
— Сама неполноценная! — вторит женский голос. — У самой-то муж пьяница законченный!
— Не позорьтесь на людях! — кричит дядя Арсен, размахивая руками.
Меня оскорбляет не то, что обо мне говорят гадости, — к этому я уже успела привыкнуть за вечер. Меня бесит, что Алмаза, моего мужественного, сильного, благородного мужчину называют неполноценным. Как они смеют?!
Я действую почти на голых инстинктах, резким движением беру у Алмаза микрофон и говорю:
— Мой муж самый лучший, самый полноценный и самый нормальный. Идеальный мужчина для меня! И если кто-то думает иначе — у этого кого-то проблемы с головой.
Микрофон противно свистит от обратной связи, но мне плевать.
И тут начинается новая волна истерии.
На сцену, громко стуча каблуками по деревянным ступенькам, поднимается мама. Лицо у нее пунцовое от возмущения, глаза сверкают праведным гневом.
Она решительно забирает микрофон из моих рук и выступает:
— Отличный у меня зятек! Что это вы на него нападаете, сами, что ли, идеальные? Стыда у вас нет, совести нет! На свадьбе скандалить!
Я даже не успеваю заметить, как у сцены появляется Ашхен Ваановна вместе с сестрами Алмаза.
Свекровь выглядит грозно, как древняя богиня возмездия, — глаза горят, губы сжаты в тонкую линию. Она моментально забирает микрофон у моей мамы — та даже пискнуть не успевает — и своим громким, командным голосом вещает:
— Кто это тут говорит про моего сына плохое? Тебе, что ли, Наира, моего сына судить? У самой дочка ребенка в подоле принесла, а зять потом от всякой дряни лечился! И не тебе, Нана, моего Алмаза судить — сами дите усыновили, а всем сказали, что сами родили! Все про всех знаю, никто не идеальный! У всех тайны за семью печатями. Так что скидывайте ваши белые пальто, они вам не к лицу… А Тонечку мы в семью уже приняли, наша она! Дай бог им с Алмазом счастья и здоровья!
По залу прокатывается одобрительный гул. Кто-то даже хлопает в ладоши.
— Главное, любят друг друга! — это уже говорит в микрофон сестра Алмаза Карина. — А остальное — дело десятое. Счастья вам, ребята, большого и чистого!
— Правильно! — кричит Марине, размахивая платочком. — Любовь — это самое главное!
Очень скоро наша свадьба превращается в вечер открытого микрофона.
Словно плотину прорвало — сначала гости поочередно, стесняясь и запинаясь, выходят на сцену. Говорят про Алмаза хорошее, вспоминают, кому помогал деньгами, как решал чужие проблемы, каким красивым и умным ребенком рос, как благороден и честен.
— Помню, как Алмаз мне машину купил, когда моя сломалась, — рассказывает дядя Аветис, смущенно поправляя галстук. — Даже расписку брать не стал, сказал: «Когда сможешь, тогда и вернешь».
— А меня в больнице навещал, когда я лежала с сердцем, — всхлипывает тетя Сирануш. — Цветы приносил, фрукты. Как сын родной, заботился.
Атмосфера из враждебной трансформируется в теплую и душевную.
В воздухе снова пахнет праздником.
Кажется, все как один забывают про выступление Елены Анатольевны и снова переключаются на поздравления.
Те несколько человек, что осмелились критиковать Алмаза, теперь сидят красные как раки и старательно изучают содержимое своих тарелок.
Мы остаемся на свадьбе ровно столько, сколько требуют обычаи.
Танцуем первый танец молодых под медленную мелодию. Участвуем в конкурсах, которые устраивает ведущий, пытаясь загладить свою вину за недавний провал. Режем трехъярусный торт, украшенный сахарными лебедями.
Едва дожидаемся, когда наконец можно будет уйти.
Мне становится жарко и трепетно от шепота Алмаза мне в ухо:
— Все, отстрелялись, давай сбежим?
Однако сбежать нам не дают. Громко, с криками и пожеланиями счастья, провожают на улицу, где уже гремит салют.
Золотые и серебряные искры рассыпаются в темном небе, отражаясь в лужах после дневного дождя.
Мы с Алмазом под ручку идем к белому лимузину. Водитель в черной форме уже стоит рядом с открытой дверью.
Я обвожу прощальным взглядом веселых гостей, которые машут нам и кидают лепестки роз.
Неожиданно замечаю вдалеке, прямо под тусклым светом фонаря, одинокую фигуру в знакомой коричневой кожанке с белыми полосками.
Дима.
Он стоит, прислонившись спиной к столбу, и грустно-грустно на меня смотрит. Лицо его плохо видно в полумраке, но я чувствую этот взгляд всей кожей.
Алмазу требуется пара секунд, чтобы понять, на кого я смотрю.
Вижу, как у мужа моментально сжимаются кулаки, как напрягается его спина.
— Это он подговорил свою мамашу устроить диверсию! Он! — Голос мужа становится опасно тихим. — Ну я ему сейчас покажу…
Едва успеваю перехватить его за локоть, маню к себе и говорю на ухо, стараясь перекрыть новый залп салюта:
— Не надо Алмаз, не марай руки. Бог им судья.
Дима со своей матерью совершили подлость, да.
Но по итогу не разбили нашу пару, а лишь сильнее сплотили. И теперь благодаря выступлению бывшей свекрови мы с Алмазом вступаем в новую жизнь без тайн.
Свободные от секретов и прошлых отношений.
Счастливые и влюбленные.
Осталось только ляльку дождаться и узнать, кто же будет, девочка или мальчик?
Глава 38. Бензопила «Дружба»
Елена Анатольевна
Все же не перевелись таланты на русской земле.
Ой не перевелись…
Весь вечер хожу по квартире в своем новом платье от кутюр, словно по сцене после премьерного спектакля. Шелк приятно шуршит при каждом движении, напоминая аплодисменты. Вспоминаю свое выступление на свадьбе этих нелюдей — какой же это был триумф! Как эффектно я держала паузы, как мастерски владела аудиторией!
Подхожу к зеркалу в прихожей, поправляю слегка растрепавшиеся волосы. Да, годы берут свое, но харизма, настоящий артистический дар — это навсегда. Сегодня я это блестяще доказала.
Тошно немного, что опять придется брать в семью эту плебейку, но что ни сделаешь ради счастья сына. Материнская любовь требует самопожертвования. Роль матери драматическая, как роль Ниобеи в античной трагедии.
Он никогда не умел выбирать себе женщин. Сколько я ни пыталась знакомить его с достойными — дочерями моих подруг по театральному институту, племянницами влиятельных людей, ничего из этого не выходило.
Одна ему тощая рыбина с выпученными глазами. Другая — истеричка, которая закатывает сцены по любому поводу. Третья готовить не умеет, только пельмени из пачки да макароны.
Как будто в
