Контраст.
— Почему ты такая? — спросил он.
— Какая?
— Настоящая. — Он поднял взгляд. Серо-голубые глаза — без насмешки, без игры. — Ты не боишься меня. Не пытаешься понравиться. Не лебезишь. Ты просто... есть. И это... это выносит мне мозг.
— Тебе выносит мозг, что кто-то не хочет с тобой спать?
— Не в этом дело. — Он отпустил её руку. Откинулся на спинку стула. — Ты даже не представляешь, как мне надоели все эти Ксении. Девушки, которые видят во мне кошелёк. Или трамплин. Или и то, и другое.
— А я?
— А ты видишь во мне мудака. — Он усмехнулся, но грустно. — И это... это единственное честное мнение, которое я слышал за последние годы.
Ари молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно во всей библиотеке.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Не знаю. — Он провёл рукой по платиновым волосам. — Может, потому что ты единственная, кто не станет это обсуждать с подружками. Может, потому что тебе плевать на мои деньги. А может... может, потому что я реально схожу по тебе с ума.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что это неправда. Ты сам сказал — я для тебя проект. «Как сломать грантницу».
— Я пошутил.
— А я не смеялась.
Он замолчал. Долго смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, боль. Может быть, сожаление.
Потом он встал.
— У тебя зачёт в пятницу, — сказал он. — Я желаю тебе удачи. Хотя тебе не нужна удача. Ты умная. Это единственное, что в тебе есть, но этого достаточно.
Он встал. Ари встала тоже. Не знала, зачем.
— Спокойной ночи, Громова.
— Спокойной ночи, Ветров.
Он сделал шаг к выходу. Потом остановился. Вернулся. Взял её лицо в ладони.
— Я хочу кое-что сделать, — сказал он. — Если ты против — оттолкни.
Она не оттолкнула.
Он поцеловал её. Медленно, почти нежно. Без напора, без грубости. Просто прижался губами к её губам и замер.
Ари не дышала.
Потом он отстранился.
— Теперь спокойной ночи, — сказал он.
И ушёл.
Ари осталась стоять посреди библиотеки, прижимая пальцы к губам.
«Он меня поцеловал. И я не оттолкнула. Я хотела, чтобы он продолжал».
Она закрыла лицо руками.
Глава 3. Демид. POV. 404. Не найден
Он не мог уснуть.
После того как она выбежала из библиотеки — после того как он поцеловал её, а она не оттолкнула, — Демид вернулся в свою комнату. Рухнул на кровать, раскинув руки. Уставился в потолок.
Потолок был белым. Дорогим. С лепниной, которую отец заказал при ремонте. Демид ненавидел этот потолок. Как и всю эту комнату. Как и всю эту академию. Как и всю свою жизнь.
Но сегодня он ненавидел себя больше всего.
Его губы всё ещё помнили её вкус. Ромашка. Дешёвый шампунь. И что-то ещё — своё, Громовское, от чего кружилась голова. Он провёл пальцами по губам и усмехнулся. Наследник империи, король Астреи — а ведёт себя как школьник после первого поцелуя.
— Ты заболел, Ветров, — сказал он себе в пустоту.
Потолок не ответил. Только часы тикали где-то в темноте.
Демид перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Пахло ромашкой. Её запах. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу. Он зарычал в подушку — глухо, зло, от бессилия.
«Почему она не оттолкнула? Почему смотрела так? Почему её губы дрожали?»
Он же сам сказал: «Если ты против — оттолкни». Она не оттолкнула. Замерла. Как кролик перед удавом. Её глаза расширились, зрачки стали огромными, и она смотрела на него так, будто он был единственным в комнате. А потом он ушёл. Сделал шаг назад, хотя всё внутри кричало: «Возьми её, прижми к стене, не отпускай, сорви с неё эту дурацкую блузку, которая трещит по швам, упрись бёдрами в её бёдра, почувствуй, как она дрожит».
— Спокойной ночи, Громова, — прошептал он в подушку.
Подушка молчала.
--
Он встал. Прошёлся по комнате. Два шага туда, два — обратно. Голые ступни по холодному паркету. Комната была огромной — кровать, шкаф, мини-бар, собственный выход на балкон. Всё дорого, всё с иголочки, всё куплено. И всё чужое.
Отец выбрал эту комнату, когда Демид поступил. «Сын, тебе нужно достойное жильё. Не как этим… грантникам». Он помнил эту фразу. И презрение в голосе. И то, как отец смотрел на общежитие для грантников — как на помойку.
«А теперь я целуюсь с "этой грантницей". Что бы ты сказал, папа?»
Демид усмехнулся. Горько. Он знал, что бы сказал отец. «Ты позоришь фамилию. Ты позоришь меня. Ты позоришь мать, которая умерла, чтобы ты…» — он не договорил. Не хотел вспоминать мать.
Но память не спрашивала.
--
Ему было четырнадцать, когда мать умерла. Она выпила таблетки, не проснулась. Отец тогда был в командировке, Демид нашёл её сам. Вернулся из школы, открыл дверь в спальню. Она лежала на кровати, красивая, даже в смерти. В белом халате, с распущенными чёрными волосами. Как будто спала.
Он не поверил сначала. Подумал — устала. Присел на край кровати, взял её за руку. Рука была холодной. И не сжимала его ладонь в ответ, как всегда.
— Мам? — позвал он. — Мам, проснись.
Она не проснулась.
Он сидел рядом два часа. Не плакал. Не кричал. Просто сидел, держал её за руку и смотрел. Потом приехала скорая. Отец прилетел через сутки. Сказал только одну фразу: «Соберись. Ты мужчина».
Демид собрался. Не плакал. Не кричал. Не говорил о ней ни с кем. Закопал всё глубоко, туда, где не видно. И с тех пор никому не позволял приблизиться.
До сих пор.
До неё.
До Громовой.
--
Он подошёл к окну.
Академия спала. Внизу горели фонари, отражаясь в лужах. Общежитие для грантников чернело в отдалении. В одном из окон горел свет.
Тринадцатая комната. Её комната.
— Чего ты не спишь, Громова? — прошептал он, глядя на этот свет. — Думаешь обо мне? Или конспекты учишь?
Он представил её сейчас. Сидит на жёсткой кровати, поджав ноги, теребит косу. Или лежит на спине, смотрит в потолок — такой же серый, как и вся её жизнь. Веснушки на бледном лице. Грудь поднимается и опускается под дешёвой пижамой.
Демид зажмурился. Открыл. Свет в её окне не погас.
— Идиотка, — сказал он. — Училась бы. Зачёт завтра.
Он знал, что у неё зачёт. Следил за расписанием. Подкарауливал в коридорах. Узнал, какие темы она учит. Даже подкинул на видное место нужные конспекты. Она не заметила. Думала, кто-то забыл.
Он усмехнулся.
— Ты даже не представляешь, Громова.
