class="p1">Но там была не Энн, а лишь друг обеспокоенный моим плачевным состоянием.
Почему плачевным?
Потому что, если бы не стыд перед самим собой, я бы давно затопил округу жгучими слезами.
Потому что подыхал… Потому что тосковал… Потому что любил...
— Пантера, ты как? — обречённо спросил Пума, не очень умело пряча разочарование на лице. Ведь ещё неделю назад я обещал ему и вообще всем участникам “Dangerous”, что выкарабкаюсь из обреченности и приступлю к работе. Но тогда я и сам верил в это. Надеялся, что отвоюю Энн и буду не только петь, но и летать от счастья.
Не вышло…
Я понимаю, что только музыка вытащит меня из этой эмоциональной ямы, но пока не могу выйти на сцену, ярко освещенную софитами, потому что… сейчас слишком черно перед моими глазами, чтобы вообще куда-то двигаться.
— Очень не очень, — скривился я в подобии улыбки, при этом стуча ладонью по грудь, в которой все болезненно жгло.
— Может попробуешь ещё раз…
— Нет, — однозначно припечатал я и приготовился к очередной порции зубодробительной боли, которая не заставила себя ждать. Нервы завибрировали, вспоминая её слова: “Твоё время вышло, Пантера”. Тело вмиг покрылось липкой холодной дрожью, которая являлась показателем очередного эмоционального всплеска.
Чёртовы качели, где ты то смиряешься с текущим положением вещей и опускаешь руки, то делаешь стойку, планируя месяцами жрать землю, но застолбить сердце любимой.
Так я и катался с утра до вечера, делая прискорбный вывод: у нас с Энн слишком болезненные вводные, чтобы их попросту забыть и начать заново.
— Я привёз то, что ты просил… — отозвался Жека после паузы, которая очень была нужна мне.
Анестезия временем — все, на что я мог рассчитывать.
— Спасибо.
— Не за что, — учаственно сказал друг. — Но объясни, зачем это тебе?
— Папа планировал это сделать ещё при жизни, а мне просто нужно что-то делать…
Чтобы не наложить на себя руки.
— Хоть это… — поспешно добавил я, чтобы не слышать свой внутренний голос.
Не знаю, насколько успокоил друга, но он одобрительно хлопнул меня по плечу и молча вышел во двор. Открыл капот своего массивного черного Tanka и выгрузил из него мой заказ, который изрядно испачкал обивку.
— Надеюсь, эта трудотерапия тебе поможет, друг, — обронил Пума. — “Опасные” ждут тебя к выходным в Москве. Песня года. “Dangerous” в трех номинациях, помнишь?
За рёбрами беспокойно дернулось, потому что участие в этом концерте — финалочка нашего менеджера.
— Ты не вывез борьбу с Энн! Проиграл! Так признай поражение. Но только в любви. Не прячься как трус и слабак от остальной жизни… Ведь где-то ты лидер и победитель.
Я только развёл руками и сказал как есть:
— Все эти титулы, статусы и номинации — ничего не значащая фигня, Жека. Я всегда считал себя особенным. Ко мне и относились по-особенному. Мама, родня, учителя и одноклассники в школе. Я выделялся. Все были детьми фермеров, а я — “тот вундеркинд, который сам освоил гитару”. В новой школе я снова был “гением, которому не нужны ноты, чтобы сыграть “Времена года” Чайковского. Я слишком высоко задрал нос, слушая хвалебные оды в свой адрес, считал почти всех недостойными себя и от этого не имел особо друзей. Мама, которая была моим самым преданным фанатом. Лола — мисс школы, девочка для статуса и первого любовного опыта. А потом ты и Тигр… Вот все моё окружение. Знаешь, как я охренел, когда те, кто говорил, что я для них все, начали один за одним бросать меня… Когда я впервые почувствовал, что не вокруг меня вертится вселенная. Я так злился на маму за то, что она осталась не со мной, а ушла за отцом, что даже возненавидел ее на время. Потом, конечно, отошел и намертво вцепился в Ло, как в последнюю мамину просьбу, хоть и отчётливо понимать, что больше не являюсь единственной звездой на небосводе для Ло. Горючего подлил и Тигр, который сбежал с тонущего корабля, не веря в меня. Я после всего этого похал не в себя, чтобы снова видеть в глазах других восторг при виде меня. А потом появилась Энн, которая смотрела на меня равнодушно, даже со злобой. И я снова завёлся. Хотел одновременно не замечать её, и чтобы она обратила на меня внимание. Кайфовал, когда с каждым днем девчонка влюблялась в меня. Честно, я не планировал её любить, но вышло, что вышло… С ней я снова возомнил себя Богом… Не божком на ночь, как с назойливыми фанатками, а…
— Я понимаю, Дан, — без предъяв отозвался друг. — К сожалению, мы уже так зажрались, что не ценим настоящие искренние чувства.
— Жека, я приговорил её без вины и следствия лишь за то, что снова почувствовал себя не пупом земли. Ты прав… Мы зажрались, словили звёздную болезнь, а в реале все эти рейтинги и номинации вовсе и не наши… Чтобы четырем оболтусам вручили дурацкий золотой граммофон, потребовался пот и слезы несколько десятков людей, лиц которых мы даже не видели. Знаешь, я дейсвительно fool! Никчёмный сын фермера, который не знает, как пахать землю. Неблагодарный ребёнок, который требовал у семьи то, что им было совершенно не нужно. Хреновый друг, который считает предателям того, кто его не поддержал, но сам никогда никому не приходил на выручку. А ещё я слабак, которому было проще обвинить Энн, чем признаться в своем эгоизме. Она ради меня вынесла столько дерьма, а я вместо благодарности тешил свою гордость, унижая и обзывая её последними словами. А после ещё и заявился к ней в Англию весь такой принц из себя, требуя от нее любви и прощения…
— Дан… — остановил мою исповедь Пума, очевидно опасаюсь, что я снова наворочу какой-нибудь дичи. — Ты должен был попробовать…
— Я должен был с самого начала быть мужиком. Не ждать, что девочка завоюет меня, потому что я самый охуенный… А быть этим самым… А не охуевшей надменной истеричкой...
— Дан, — снова вмешался друг, на этот раз обхватив меня за плечи, но мне было уже недостаточно этого, чтобы успокоиться.
Меня прорвало.
За болью в груди я не чувствовал слёз, текущих по щекам. Не видел обеспокоенного до ужаса лицо друга. Не осознавал, что тер до покраснения лицо и, запуская пальцы в волосы, вырывал их.
Я окончательно потерял выдержку.
Хотел сдохнуть прямо здесь и сейчас, но отчего-то все ещё дышал.
— Я столько раз намеренно делал ей больно. Столько раз видел, как она прикрывает глаза, пряча слезы. Чувствовал, что она дрожит от
