он взял меня, полностью сделал своей.
— Пожалуйста, — всхлипываю я, не уверенная в том, хочу ли я чтобы он отпустил меня на свободу или посадил в клетку. Или все разом.
— Скоро, — шепчет он. — Скоро я дам тебе все, Луна. Все, в чем ты, блядь, нуждаешься.
Он приподнимает мои бедра так, чтобы его член погрузился чуть глубже. От того, как он испытывает сопротивление моего тела, я вскрикиваю.
— Блядь, я чувствую, что ты сохранила себя для меня, — благоговейно шепчет он.
— Что… что мы делаем? — мой голос дрожит, но от его взгляда, полного смеси настоящего умиротворения и звериного голода, я успокаиваюсь.
— Всем своим существом я принадлежу своей жене, Луна, — грубовато рычит он. — Все, что во мне есть — твое, Луна.
Мое сердце болезненно спотыкается. Я прикусываю губу и выгибаю бедра, позволяя ему проникать себя, растягивать мой вход. Недостаточно, чтобы разрушить, но и этого хватает, чтобы меня сломить.
Я могу отстраниться. Я должна. Но я этого не делаю. И мы оба знаем, что я этого не хочу.
Потому что эта его сторона, то, как его тело инстинктивно двигается вместе с моим, укусы, почти разрывающие кожу, то, как он почти сделал меня своей… Орион поднял завесу над чем-то глубоко внутри меня, чем-то, в чем я не знала, что нуждалась, но теперь буду вечно хотеть. От него.
Он вдавливает большие пальцы в ямки над моими ягодицами, снова подаваясь вперед и упираясь в грань, которую он отказывается пересечь. Потом он обхватывает рукой мою талию, а другой перекидывает через плечо мои влажные волосы, обнажая татуировку.
Он целует ее, глядя на меня горящими, властными глазами, и прогоняет рвущийся наружу страх. Одним взглядом и движением, которое кажется столь же интимным, как и то, что он сейчас внутри меня, он усмиряет бушующие во мне эмоции.
— Придет день, и я возьму тебя, моя безрассудная маленькая птичка. Я буду носить на себе твою кровь, как клятву в том, что ты навечно моя, — его взгляд, полный темного обещания, обжигает меня, когда Орион кладет ладонь на мой живот. — Если я еще этого не сделал.
18. Орион
Тридцать три фуэте.
Как бы противно мне ни было это признавать, но я облажался.
Как только я выскользнул из нее, сразу в режиме реального времени увидел, как она от меня закрывается. Странным было то, что она продолжала разговаривать. Но не со мной. Скорее, в моем присутствии.
Как молнии, фразы слетали с ее губ на головокружительной скорости, будто из-за оргазма ее неконтролируемо понесло вперед. Ей как-то нужно было выпустить энергию, и она сочла болтовню лучшим выходом. Она говорила сразу все и ничего, словно она пыталась скрыть за этим шумом то, что мы только что сделали.
И за все время, что она болтала, не умолкая, она ни словом не упомянула то, что мы могли только что сделать маленького Фьюри.
Господи боже, что за херню я натворил?
И насколько ужасно то, что я бы сделал это снова?
Мне было бы легче, если бы мы об этом поговорили.
Но вместо этого я дал ей немного времени, возможность еще чуть-чуть поизбегать того, что нам нужно обсудить. Этот выбор оказался на пользу, потому что мне надо было расчистить еще кусок тропы перед тем, как либо с наступлением ночи, либо из-за дождя я не смогу ничего разглядеть. Однако, я не смог прерваться и проработал до глубокой ночи. Теперь мачете, которое я нашел в домике, стало тупее ножа для масла, а дождь смыл с меня глину и грязь, в которых я испачкался.
Луна не хотела, чтобы я уходил без нее и подкалывала меня насчет того, что я слишком сильно переживаю за ее травму. Но это было бесполезно. Сколько бы раз она не повторяла другое, ее лодыжка не в порядке.
И когда я возвращаюсь обратно примерно в час ночи, то совсем не жду, что моя маленькая птичка будет порхать и кружиться в свете огня.
Она отодвинула всю мебель, и пламя из печи будто окружает ее нимбом, пока она вращается, подняв руки над головой. Ее испорченная юбка взлетает, обнажая соблазнительную татуировку на бедре, которую я нарисовал специально для нее, атлас на балетках изорван буквально в клочья, а лиф сползает вниз по округлой, торчащей груди.
Пораженный, я замираю при входе. Ее танец завораживает, хоть она и слегка не в порядке, как балерина из старой маминой музыкальной шкатулки. Но в отличии от маленькой куколки, ноги Луны все в порезах и синяках, спутанные кудри болтаются за спиной, а в руке зажата бутылка с самогоном. Она крутит фуэте за фуэте, прямо как в вариации Черного Лебедя. Каждое из них идеально и выверено, и я по привычке начинаю считать.
...Двадцать девять.
Тридцать.
Может, дела с лодыжкой обстоят лучше, чем я думал.
Тридцать один.
Тридцать два.
Погодите, она не останавливается.
Тридцать три…
Смеясь, она делает один лишний оборот, и я успеваю как раз вовремя бросить мачете и арбалет, чтобы броситься вперед и подхватить ее, не дав удариться головой о полку над печью.
Ее хихиканье заразительно, но кажется вымученным, улыбка — слишком радостной, и огонь отражается в ее настолько расширенных зрачках, что я едва вижу их настоящий светло-голубой цвет.
С моей девочкой что-то не так.
— Луна, — осторожно спрашиваю я. — У тебя не болит нога?
— Хмм, — пищит она, выпрыгивая из моих рук еще до того, как я успеваю поставить ее на ноги. Она вытягивает пальцы, показывая большой бант, украшающий перевязанную фатином лодыжку. — Видишь? Я даже сделала ее красивенькой.
— И правда, — усмехаюсь я, снимая насквозь промокшую футболку и вешая ее на балку возле плиты. — Я волновался, что…
— Ну так не волнуйся, — отрезает она.
Мои брови взлетают вверх.
— Ладно, — я потираю затылок. Холодные капли стекают по задней части моей шеи, заставляя меня поежиться. — Сейчас, эм, довольно поздно, чтобы не спать, тебе так не кажется? И я полагаю, ты поужинала?
На самом деле, я так не думаю, потому что приготовил ей форель перед тем, как уйти, и укрытая фольгой глиняная тарелка стоит на том же месте на плите.
— Не-а, — слетает ответ с ее губ. — Не могла уснуть. Была не голодная.
Я заставляю себя улыбнуться.
— О, и это после того, как я убрал все кости из рыбы и все такое?
Но она уже что-то напевает себе под нос, реагируя на что-то в ее голове и снова
