и там же зарождается в буквальном смысле рык, когда я делаю шаг вперед.
— Я возьму тебя, жена. Во всех доступных смыслах, — мой голос становится ниже, хриплым и собственническим. — Сделать тебе ребенка — лишь один из возможных способов, так что я не жалею, что сегодня кончил в тебя. Я бы сделал это снова. И я не буду просить прощения за то, что хочу насладиться тем моментом, когда сделаю тебя своей. Когда я сделаю это, не останется ни капли сомнений в том, что это важно и для тебя тоже.
Она вздрагивает, и напряжение соскальзывает с ее плеч. Потом она качает головой. И когда наконец начинает говорить, ее голос полон боли.
— Нет. Нет, это все слишком. Я была права. Я не могу.
Меня охватывает ужас, и я подхожу к ней так осторожно, будто она — раненая птица, сокращая расстояние, между нами, еще одним мягким шагом.
— Слушай, я не думаю, что тебя злит что-то из этого. Не озеро. Не то, что я в тебя кончил, — я внимательно смотрю на нее. — Что-то случилось, пока меня не было. Но если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что что-то началось еще до этого.
Мой страх отражается в ее серебристо-голубых глазах, как в зеркале.
— О чем ты?
— Ты постоянно что-то говорила. Не ела. У тебя невероятный болевой порог. Ты не устала, в то время как я вымотан. Твое настроение…
— Что с моим настроением? — подначивает она.
Я морщусь.
— Не хочу звучать, как мудак, но твоих эмоций слишком много. В одно мгновение ты счастлива, в другое — зла. А потом сразу грустная.
Она отворачивается от меня, снова и снова сжимая и разжимая кулаки. Будто пытается любым способом сбросить избыток энергии. Ее ноги подрагивают от этого, и я уверен, что, если бы не травма лодыжки, она убежала бы от меня быстрее, чем я успел ее поймать.
Я хмурюсь. Она изо всех сил пытается сохранить контроль, будто не может не поднять завесу над той частью себя, которую пока не готова мне показать. Я не знаю, хочет ли она, чтобы я прекратил это или помог ей через это пройти. И могу ли я вообще сделать хоть что-то.
Блядь, если я чувствую себя таким беспомощным, то боюсь представить, каково ей.
Мой голос надламывается.
— Что происходит, Луна? Что с тобой такое?
Она усмехается, все еще стоя лицом к стене.
— Конечно, он и не подумал про гиперсексуальный компонент…
Мой пульс взлетает вверх.
— Чего?
— Ничего. Забудь. Я не хочу об этом говорить.
— Луна…
Она резко оборачивается, крича:
— Я в порядке!
Яд в ее голосе заставил бы отступить кого угодно, но я уже собрался с силами, чтобы выдержать все, что есть в ее тайном арсенале. Может, я и не понимаю, что происходит, но когда дело касается моей девочки, я схватываю на лету.
— Детка, — выдыхаю я. — Кажется, это не так.
— Ты нихера обо мне не знаешь, понял? Думаешь, если следил за мной, то узнал все ответы? Ты ничего не знаешь. Ты не был … здесь, — она тыкает себя пальцем в грудь. — Ты не видел, как я изо всех сил боролась, чтобы это не вышло наружу, и вот, всего через неделю оно здесь.
Она с такой силой ударяет себя пальцем в висок, что я выругавшись бросаюсь к ней и хватаю за руки. Она с отчаянием вскрикивает и вцепляется в меня еще сильнее, одновременно пытаясь оттолкнуть. Эмоции покидают ее, и ее глаза молят об облегчении, может, все еще дикие, но хотя бы ее.
— Это все слишком, Орион. Я чувствую все. И я — не я…
Ее последняя фраза заканчивается рыданием, которое попросту ломает меня, когда она падает мне на грудь.
— Все хорошо. Я здесь. Ты можешь мне рассказать. Только чуть-чуть помедленнее.
Я пытаюсь обнять ее, но она меня отталкивает.
— Нет, нет, нет, нет, — теперь ее слезы вовсю текут, и она берет бутылку, прижимая ее к себе так, будто та ее защитит. Не знаю, от меня, от того, что творится внутри или от всего сразу. Мне физически больно от желания ее утешить, от не понимаю, что делать, когда она раскачивается вперед и назад на носочках.
— Пожалуйста, не заставляй меня. Когда я говорю, я чувствую. А я больше не могу чувствовать. Я чувствовала слишком много. Это слишком, Орион, пожалуйста…
— Хорошо, хорошо, — мягко говорю я, делая шаг назад и пытаясь не чувствовать пожирающую меня вину. Мое сердце колотится, разум бешено ищет способ ей помочь, как вдруг в подсознании громко и четко звучит ответ.
— Тогда мы потанцуем.
От этого она замирает. С дрожащим сердцем я протягиваю ей руку.
— Могу я пригласить вас на танец? — во второй раз спрашиваю я, волнуясь куда сильнее, чем в первый.
В ее полных слез глазах появляется сомнение, когда она переводит взгляд с моей ладони на лицо и обратно.
— Ты… Ты хочешь со мной потанцевать? — ее голос звучит совсем-совсем тихо, и моя грудь разрывается от неуверенности и надежды, будто асфальт, через который прорастает цветок.
И я клянусь от всей души, уверенный в своих словах, как никогда раньше.
— Я всегда буду хотеть с тобой танцевать, маленькая птичка.
Ее сияющий взгляд вспыхивает, когда она прикусывает губу. Потом на ее губах медленно появляется улыбка, и Луна Бордо принимает мое приглашение на танец.
19. Орион
Черное па-де-де.
Видя доверие Луны, я почти содрогаюсь от облегчения. Я медленно выдыхаю через нос, чтобы успокоиться и не испугать ее. Я так боюсь, что она снова закроется от меня, что мне требуется вся моя выдержка, чтобы не сжать ее обеими руками. Я ласково притягиваю ее к своей голой груди, положив другую руку ей на поясницу.
Она все еще настороженно сводит брови на переносице. Но она позволяет мне вести ее в неторопливом вальсе маленькими шагами, чтобы мы поместились в крошечном домике. Я напеваю фолк-мелодию, которая напоминает мне об извивающейся реке, и осторожно ее вращаю. Она поднимает бутылку и поворачивается на здоровой ноге, доказывая, что самогон помогает ей выровнять вес тела и не переносить его на больную.
Но когда я снова притягиваю ее к себе, то забираю бутылку из ее рук и ставлю ее на полку.
— Она тебе больше не нужна. Лучше опирайся на меня.
Ее глаза вспыхивают прямо перед тем, как я ее вращаю, придерживая за талию. Она кружится так быстро, что ее
