легкая как воздух юбка развевается, будто она летит. Потом она возвращается в мои объятия, ее лицо смягчается, напряжение из тела почти ушло.
— Танцевать помогает, — шепчет она, кладя голову мне на грудь.
Гордость наполняет мою грудь, разрушает сжимающие ее тиски, и я прижимаюсь губами к макушке Луны.
— Тогда будем танцевать, сколько захочешь, детка.
Все время, что я наблюдал за ней, я видел Луну беспечной, счастливой, злой, озорной, крутой… кажется, какой только мог.
Но это — нечто новое. Эта ее мягкая, хрупкая сторона. Если то, что я только что увидел — еще одна ее сторона, на которую, думаю, удостоились взглянуть немногие люди, то я хочу узнать ее ничуть не меньше, а может, больше. Я хочу быть спокойствием для ярости Луны, и то, как сейчас она прижимается ко мне в поисках успокоения — единственное нужное мне доказательство того, что Судьба назвала ее моей.
Я почти чувствую прокатывающуюся по ней энергию, и морщусь каждый раз, когда она вздрагивает, будто физически пытаясь ее обуздать. Я позволяю инстинктам подсказывать мне, как дать ей опору, пусть даже напевая или болтая о всякой чепухе, заполняя тишину так, как она пытается не делать.
— Давай подумаем, — говорю я. — Еще одно правило ущелий Фьюри…
Ее взгляд перехватывает мой, и я сдерживаю улыбку. Она ушла куда-то далеко в глубины сознания, но я знал, что это вернет ее мне.
— Мы уже знаем про листья, зов по имени в лесу и цвета краски, — продолжаю я. — О, вот еще одно. Если кругом тишина, то ты тут — не единственный хищник.
Она мягко повторяет:
— Тишина… Не единственный хищник…
— Правильно, — киваю я. — Так что, если я скажу тебе бежать, ты побежишь, хорошо? Не важно, почему. Я всегда тебя найду.
Она хмурится.
— Обещаешь? Я пока не очень хорошо ориентируюсь в лесу.
В этот раз я не могу сдержать улыбки.
— Да, обещаю.
— Хорошо. Тогда я тоже обещаю.
Если бы я мог как-то на это повлиять, ей бы больше никогда не пришлось бежать от опасности. Но здесь ничего нельзя обещать. Ее доверие ко мне — уже половина победы. Другая будет в том, чтобы научить ее сражаться.
Она опять ускользнула в глубины разума, невидящим взглядом глядя в угли, тлеющие в чугунной печи, так что я откашливаюсь.
— Кстати говоря, — начинаю я. — Я больше не думаю, что ты меня убьешь.
— Что? — моргает она, отводя взгляд от огня.
— Я больше не думаю, что ты меня убьешь. А это значит, завтра ты получишь право познакомиться с арбалетом.
— Ох.
Черт, я думал, это сработает. Но она не ведется на мою игру, и так долго всматривается в мое лицо, что я почти пропускаю следующий шаг. В конце концов, она прерывает молчание.
— Мне жаль, что я сорвалась.
— Все в порядке, — быстро говорю я. — Никто не может держаться все время. Ты многое пережила за прошедшую неделю.
Она морщится.
— Да. Ну, такое иногда случается. Просто никогда раньше не было так плохо. Сегодня было слишком, — ее голос умолкает, потом понижается до шепота. — Это было страшно.
— Блядь, если все из-за того, что случилось на озере…
Она качает головой, поморщившись.
— Я говорю не об этом. Я пока не хочу об этом говорить. Сейчас это слишком. Мне нужно все спокойно обдумать, прежде чем сказать вслух.
Я киваю, чувствуя, как что-то напрягается в груди.
— Не могу сказать, что полностью тебя понимаю. Но в конце концов нам придется поговорить об этом, — вина вгрызается глубоко в мое сердце, и слова вырываются наружу до того, как я успеваю их обдумать. — Я увлекся. Не могу перестать думать о тебе с той минуты, как проснулся рядом этим утром…
Ее глаза округляются, и я резко останавливаюсь вслед за ней.
— Я знаю, что делать, — ее взгляд впивается в мой. — Надо лечь спать.
Я хмурюсь. Мне что-то не нравится в том, как она сказала «надо», но я прогоняю это чувство.
— Хорошо, мы ляжем спать.
Я провожаю ее до туалета и обратно, ни на секунду не сводя с нее глаз. Сейчас она спокойнее, но все еще дергается так, будто кожа ей не по размеру. Я не могу не оставаться начеку, не анализировать каждый ее шаг.
Я никогда не видел ее такой. На грани. В одну секунду в эйфории, в другую — в ярости, а потом вдруг сломленной. Будто она может закрыться или взорваться в любую секунду, и малейшего неосторожного движения достаточно, чтобы она сорвалась.
Когда мы возвращаемся обратно, я снимаю с балки высохшую футболку и протягиваю ей.
— Надень ее, детка.
Она не спорит, только раздевается до трусов и просовывает голову в ткань, которую я для нее держу, без возражений, позволяя мне помочь. Хотя очевидно, что дело не в том, что ей нужна моя помощь, чтобы одеться. Но для меня возможность сделать хоть что-то уже дает шанс расслабиться хоть немного.
Нижний край футболки достает почти до ее колен. Никакого флирта. Никаких шуточек на грани.
Просто… тишина.
Господи, ненавижу это.
Когда она садится на кровать, я раздеваюсь до трусов с такой же бесшумностью. Сердцебиение кажется тяжелым комком тревоги у меня в горле, когда я прислоняюсь к двери и медленно опускаюсь на свою «постель».
— Орион?
— Да? — я замираю полусидя.
Она сжалась на кровати, будто желая стать меньше, и теребит край одеяла. Она выглядит такой невинной, когда шепотом спрашивает:
— Можешь поспать со мной?
Мое сердце болезненно сжимается.
Я сглатываю, но голос все равно звучит хрипло:
— Ты уверена?
Она кивает, не раздумывая, и я тут же двигаюсь, проскальзывая под одеяло рядом с ней. Как только я оказываюсь рядом, меня охватывает какое-то первобытное чувство, но не похоть. Нужда. Потребность прикоснуться к ней, обнять, спасти от того монстра, что рвет ее на части изнутри.
Лежа рядом, я обхватываю ее одной рукой за талию и притягиваю ближе. Я хочу чувствовать ее каждой частью тела, которой только могу, так что подхватываю ее под колено и кладу его поверх своей ноги, поглаживая татуировку на бедре и оставляя ладонь там. Она тут же кладет голову мне на грудь, будто для нее совершенно естественно находить покой на расстоянии вздоха от родимого пятна Фьюри. Как и должно быть.
Ее мягкая ладонь скользит по моей груди.
— Как ты его получил?
Мне не нужно смотреть, чтобы почувствовать, как она касается рваного шрама, который я увековечил в ее татуировке.
С чего начать? Где закончить? Такова эта вражда — в ней
