нет ни конца, ни начала.
Я не хочу еще больше огорчать ее сегодня, но это та часть моего прошлого, та часть меня, о которой она скоро узнает. Сегодня она открылась мне так сильно, что заслуживает того же в ответ.
— Это произошло, когда мне было семнадцать, — шепотом говорю я. — Меня ударили ножом.
Ее пальцы замирают, но я продолжаю.
— Это была худшая ночь в моей жизни. Тогда же я получил и их, — я поднимаю руку, поворачиваю ее в свете огня.
Мои пальцы и верхняя часть рук почти не пострадали, но вот ладони… В свете горящего позади них огня, выпуклости и блестящие впадины выглядят живыми, хоть и натянуты поверх выжженных нервов. Какая ирония.
— Ожоги были страшными. Мне повезло, что я что-то чувствую руками.
Я перевожу взгляд на огонь, и в мыслях проносятся образы, которые я всегда вижу в языках пламени. Луна касается горизонтального шрама, возвращая меня в реальность и спасая от того, чтобы в миллионный раз провалиться в ад. Потом она переплетает наши пальцы и кладет их на мою грудь.
— Он мертв?
Она меня не жалеет. Не шепчет «Мне так жаль» и не плачет. И мне это и не нужно.
Луна родилась в нашем мире и понимает его жестокость без лишних объяснений. Она интуитивно понимает, что такие вздохи скорее сорвут корочки с затянувшихся ран, чем подарят неискреннее участие, для которого были придуманы. И как бы я не хотел защитить ее от этого мира, она — его часть. Она принадлежит мне, и придет день, когда я смогу убедить ее в этом.
— Мертв, — просто отвечаю я, хотя в этой истории есть еще много всего. Например, что двоим удалось сбежать.
— Хорошо.
Она устраивается рядом, и ее следующий вопрос полон одновременно тяжести и нежности.
— Орион? — я чувствую, как двигается ее щека, когда она задумчиво покусывает губу. — Твои кошмары связаны со шрамами?
Я перестаю дышать.
— Мои кошмары?
Она кивает.
— Как тот, что был прошлой ночью.
Кошмар, который изменил все, между нами. Во сне я смог поладить с ней куда лучше, чем бодрствуя. Что-то в этом приоткрыло дверь ее души так, что я смог проскользнуть внутрь.
И сегодня она сделала то же самое для меня.
Я знаю, что был увлечен ею, но теперь, когда поднялась завеса над тем, какой бывает Луна, когда боится, что кто-то ее увидит, я хочу всю ее. Я хочу просочиться в ее легкие, стать ее дыханием, знать каждую мысль и понимать до самой глубины ее существа. Я хочу знать ее лучше, чем леса, в которых вырос. По ощущениям, инстинктивно, при свете дня, но больше всего — во время бурь.
Я целую ее в лоб, благодарный за то, что она подпустила меня так близко. Напуганный, что это продлится недолго. Я умолял ее о честности. Она заслуживает моей.
— Да, детка, — я сглатываю, но горло все равно кажется сухим, когда я шепчу в ее волосы: — Мои шрамы напрямую связаны с моими кошмарами.
20. Орион
Не наступай на могилу.
В этот раз я не оставляю ее одну. После прошлой ночи? Ни за что.
Шторм немного поутих, но дорога все равно разворочена, покрыта скользкой грязью, переломанными ветками и шаткими камнями. Для ее ноги это просто кошмар, но оставлять ее в домике кажется более страшным.
Я прорубаю кустарник мачете и отпихиваю с дороги камни, чтобы она не запнулась. Я все еще не понимаю, была ли эта дорога проложена человеком или вытоптана зверями. В любом случае, я надеюсь, что она выведет нас отсюда и я смогу отвезти Луну домой.
Она идет сзади и держит арбалет так, будто родилась с ним в руках. Одной рукой она сжимает рукоять, которую я сам спроектировал, а другой отводит болт в сторону от нас, как я ей показал. Она очень внимательна и держится начеку, хоть и не умолкает ни на секунду.
Ее поток сознания звучит как играющая на фоне пугающая музыка. Беспорядочный и дикий, он выводит из себя нас обоих. Но она в хорошем настроении, радуется тому, что я объяснил ей еще больше «Правил ущелья».
Я уже многому ее научил, начав с того, как здесь ходить. Когда мы только вышли, она топала своими изящными ножками, как тяжеловоз, ломая все и вся на своем пути. Так что я научил ее читать тропы, ступать с пятки на носок и находить участки твердой земли, чтобы не упасть с обрыва в паре дюймов от нас — вечной угрозы в этих горах, которая никогда не вызывала во мне страха, пока позади меня не оказалась драгоценная спутница.
И слава богу, она меня слушала. Какая бы буря не бушевала у нее внутри, кажется, ей помогает сосредотачиваться. Она все еще подрагивает от избытка энергии, но уже не на грани взрыва. Насколько я могу судить, она даже начинает уставать, потихоньку избавляя меня от напряжения в груди.
Кажется, лес успокаивает ее так же, как и меня. Люди не должны всегда быть в зоне досягаемости. Здесь можно отгородиться от серого городского хаоса и потеряться в глубоких цветах природы и умиротворяющем ощущении жесткой коры и осыпающейся глины под пальцами. Запах цветов и земли воскрешает во мне тысячи счастливых воспоминаний. И то, что моя будущая жена чувствует то же самое, лечит мои нервы, которые она распалила прошлой ночью.
Она ворочалась в моих объятиях до тех пор, пока инстинкты не подсказали мне провести пальцами по ее волосам. Как только я начал массировать ее голову, ее дыхание замедлилось и в конце концов она крепко уснула. Я вскоре тоже заснул, и проснулся отдохнувшим.
Никаких ночных кошмаров. Никаких воспоминаний. Никаких мучительных криков, от которых пересыхает в горле. Лишь покой в объятиях Луны. Уже две ночи я проспал с ней, и оба раза кошмаров не было. Может, Луна называет меня суеверным, но мне лучше знать. Это нихрена не совпадение.
Я не начинаю разговоров о том, каким правильным ощущалось спать с ней рядом, и она тоже не говорила о прошлой ночи, хотя болтала обо всем на свете. Я чувствую, что ей стыдно, как никогда в жизни, так что оставляю ее в покое, делая вид, что не анализирую каждое ее слово в попытках понять, не срывается ли она снова.
И еще одна вещь, которую я не упоминаю: то, что она не должна за мной поспевать. Не в изорванных балетках, драной
