точности, как у меня, на ее красные щечки, на то, как по-собственнически эта Хлоя сидит на бедре у Тенадж, как хватает ее за лицо, вертит им, как ей вздумается, – и меня затошнило. От того, как она прикасается к моей маме. Как она ей владеет. Наверняка так же, как я сама в детстве, давным-давно.
– Да, моя жизнь приняла несколько неожиданный поворот, – объяснила Тенадж. – Во-первых, я вышла замуж. Та-дам! Представляешь?
Но ты говорила… ты САМА ГОВОРИЛА… что замужество вредно для женщин. Что ты – вольная птица.
– За Кука? – хрипло спросила я.
– За Кука? Нет! Господи, конечно, нет. Ему-то уж точно ничего не светило.
– Мне два, мама! – сказала Хлоя. – Два! Два! Два!
– Да, солнышко, тебе два. Я вышла замуж за парня по имени Джесси. Он музыкант. Вроде как новичок в этой области, но очень талантливый. Он хороший. Он – будешь смеяться – меня успокаивает. Я использую его колебательную энергию для достижения успеха. Понимаешь? Это не преступление – стремиться к успеху. – Она улыбнулась и пожала плечами. – Это полностью новый подход.
– Круто, – сказала я таким тусклым голосом, какого никогда в жизни не слышала от себя. Как будто мой рот был набит ватой. – Я за тебя рада. Я даже не знала, что ты считала преступлением стремление к успеху.
Она принялась говорить о себе, но выглядела при этом какой-то нервной. Она сказала, что не придерживается общепринятых представлений, что «художник должен быть голодным». Я понимала, почему она нервничает. Из-за меня. Я ненавидела эту холодную, каменную обиду, поселившуюся в моем сердце. Однако я понимала, что это уже не моя мама. Совсем не моя. Она говорила о жизни, об успехе, о Вселенной, о сбывшихся мечтах, о чуде найденных вещей. О трансформации. Связанной с изготовлением ювелирных изделий. Бла-бла-бла… И о трансформации, связанной с небом, с детьми и со светом. Но ничего обо мне. Как будто я совершенно чужой человек, просто очередная покупательница, пришедшая в галерею, чтобы выбрать себе украшение, а заодно и задуматься о жизненном выборе.
– Тебе нравится моя галерея? – спросила она. – Правда, волшебное место?
– Да, здесь красиво.
– И так много света! Этот свет заземляет. Но в то же время как будто дает мне крылья. Понимаешь? Здесь все идеально, как в священном пространстве. В храме искусства.
– Да.
– Помещение мне нашел Джесси. И ты не поверишь, но у меня есть наемные сотрудники! Представляешь? Теперь я начальница и нанимаю людей на работу!
– Ага.
– Вселенная, безусловно, умеет преподносить нам сюрпризы, – восхищалась она. – Я встретила любовь всей своей жизни, и теперь у меня есть ребенок… ну это понятно. – Может быть, мама увидела мое лицо или вдруг осознала, сколько лет мы не виделись, потому что она осеклась и замялась, а потом сказала: – Слушай. Извини, если я выпала из общения. Просто так трудно понять, стоит ли мне… я не знаю… навязываться. У тебя своя жизнь.
– Да, – натянуто проговорила я. – У тебя много всего произошло.
Мы не будем упоминать, что ты лгунья и лицемерка, которая так запросто отказалась от всех своих слов. Ты говорила, что когда-нибудь мы будем вместе. Ты говорила, что никогда больше не выйдешь замуж. Ты говорила, что женщины должны жить для себя, для своего творчества. Ты говорила… ты говорила…
– У нас обеих много всего произошло, – сказала она.
Она замолчала и принялась ковырять пальцем ботиночек Хлои, как будто счищая прилипшую крошку.
– Ты не хочешь спросить, почему я приехала? – задала я вопрос.
Она рассмеялась.
– Если честно, то я боюсь спрашивать.
– Ну… – Я сделала глубокий вдох. – Я сбежала из дома.
– Этого я и боялась, когда увидела у тебя чемодан. Твой папа знает, что ты поехала ко мне?
– Сейчас, наверное, уже знает. Я оставила Банни записку. Вчера утром я добралась до Манчестера и села в автобус.
– Вчера утром, – медленно повторила она.
Она не спросила: «А где же ты ночевала? Как ты себя чувствуешь? Ох, мой бедный ягненочек, у тебя все в порядке?»
– Мольська, мама. Я хотю молоська, – пролепетала Хлоя и потянула Тенадж за майку на тонких бретельках. Крутанувшись на месте, почти как балерина, мама опустилась на пол, уселась по-турецки и задрала майку, чтобы Хлоя прильнула к ее груди. Мелькнул коричневый набухший сосок и тут же исчез в широком влажном ротике Хлои.
Я не то чтобы была в шоке, просто немного опешила от неожиданности и маминой беспрекословной уступчивости. Я ни разу не видела, чтобы она так легко подчинялась чужим приказам.
– Для нее я – ходячая молочная ферма, – рассмеялась она. – Вот так мы и живем. Она не слезает у меня с рук и периодически требует молока. Я почти перестала делать украшения и рисовать, одна рука постоянно занята. Вот такая она, моя новая жизнь.
– Молосько, – проговорила я.
– Да.
На мгновение мы замолчали. Я попыталась сделать глубокий вдох, посмотреть на луч света, льющийся сквозь широкую витрину, на отблески радуги на стене. Я следила за светом; он дробился в стеклянных сосульках-призмах, висевших в витрине. Хлоя громко чмокала, мама с умилением глядела на нее.
Я уселась на пол рядом с ней и рассказала ей все, что она должна знать. Все, о чем должна была спросить хорошая мать. Я сказала, что у меня нет ее нового номера телефона, и поэтому я не смогла ее предупредить, что приеду. Сказала, что не могу больше терпеть папин авторитаризм, что он запретил мне поступать в Нью-Йоркский университет. И о том, как ехала на автобусе и как вышла из дома еще до рассвета. Как оставила Банни записку. А еще что я собиралась написать папе и Мэгги, мол, я в безопасности, и со мной все хорошо. И рассказала, как познакомилась с таксистом по имени Билл и его женой Дженни: они приютили меня на ночь, а утром Билл довез меня до галереи.
– У меня только один вопрос. – Маме все же пришлось оторвать взгляд от Хлои и посмотреть на меня. – Чего ты ждешь от меня? Что я, по-твоему, должна сделать?
– Ну… – Я нервно сглотнула. Я все еще надеялась на сочувствие. Мне было бы приятно услышать от мамы что-то вроде «Ты ж моя бедная девочка, иди, я тебя обниму». – Вообще-то, я хотела окончить здесь школу. До конца учебного года осталось несколько месяцев, и я надеялась, что потом ты поможешь мне оплатить учебу в университете или найдешь мне работу в Нью-Йорке. У тебя много знакомых художников и других творческих людей, и я подумала, что могла бы пожить у тебя до конца школы, и…
