и найдем твою маму. Она увидит тебя и сразу вспомнит о волшебстве. Обо всей этой любви. А если нет, я сам ей напомню.
Галерея Тенадж располагалась в крошечном помещении, в тихом маленьком переулке в стороне от главной магистрали, по соседству с кофейней. Из открытых дверей кофейни доносился запах яичницы с беконом, было видно, как посетители, сгрудившиеся вокруг барной стойки, разговаривают и смеются. У меня заурчало в животе. Утром Дженни предложила мне овсянку и тосты, но я была слишком взволнована и почти ничего не ела. Ночью я плохо спала, и теперь каждая клеточка моего тела была словно заряжена предвкушением встречи и страхом.
Билл довез меня до галереи, и я его уговорила не входить вместе со мной. Сказала, что справлюсь сама.
– Я себя чувствую смелой, как никогда, – сказала я, хотя меня буквально тошнило от страха. Тенадж когда-то рассказывала мне о самовнушении: когда ты мысленно повторяешь какое-то утверждение, твое подсознание воспринимает его как правду, и ты обретаешь нужный настрой. Или что-то вроде того.
Над дверью галереи висела деревянная вывеска с надписью «МАГИЯ НАЙДЕННЫХ ВЕЩЕЙ», сделанной красивым курсивом лавандового цвета с маленькими голубыми завитушками. Я не сразу вошла внутрь. Сначала долго смотрела на витрину. В голове что-то гудело, словно там поселился целый пчелиный рой. Когда я все-таки открыла дверь, над ней тихо звякнул колокольчик. Внутри царило буйство искусства и цвета: ярко-красного, бирюзового, желтого. На оштукатуренных стенах висели изделия из стекла, мозаика, вязаные шарфы, похожие на хвосты сказочных зверей. На длинных полках на боковой стене стояли стеклянные банки с разноцветными бусинами, повсюду были расставлены кресла, обитые тканью с животным принтом, пол покрывали яркие подушки и коврики. У входа стоял бирюзовый стол с кассовым аппаратом (выкрашенным в красный цвет).
В зале не было никакого. Откуда-то из задней комнаты доносился тоненький детский голосок и воркующий голос Тенадж:
– О, кто-то пришел. Пойдем посмотрим, кто там. Да, малышка?
И она вышла в зал.
Моя мама.
В последний раз мы с ней виделись, когда мне было десять. Я смотрела на нее. Длинная лоскутная цыганская юбка. Двухлетний ребенок, которого она прижимала к себе, усадив на бедро. Ее светлые волосы были темнее, чем мне запомнилось. Она скрутила их в пышный небрежный пучок на затылке. Она улыбалась своей «публичной» улыбкой, теплой, но обезличенной. Увидев меня, она застыла на месте. Ее лицо побелело от шока.
– Фронси! – воскликнула она. – Фронси? О боже. Ты уже совсем взрослая!
Я могла только догадываться, что она видит, глядя на нынешнюю меня, уже совсем взрослую. Мы с ней очень похожи: те же длинные светлые кудрявые волосы, те же голубые глаза. Я была высокая, в джинсах, кожаной куртке и ковбойских сапогах. Стиль, максимально приближенный к бохо. Чтобы сразу же напомнить маме, что я – ее дочь. Заявить о своих дочерних правах.
Малышка, сидевшая у нее на бедре, таращилась на меня, открыв рот. У нее были светлые кудрявые волосы и толстые красные обветренные щеки. Одета она была именно так, как, по всеобщему представлению, и должен быть одет ребенок-хиппи, которого демонстрируют широкой публике: в пестрый комбинезон, явно окрашенный вручную, и красные теннисные туфли. При виде меня малышка вынула изо рта пухлые пальчики, положила ручонки маме на щеки и с силой развернула ее лицом к себе:
– Смотли на меня, мама! Смотли на меня!
– Малышка, я и смотрю на тебя. Но ты глянь, кто пришел! Это же Фронси, мой пончик. Мы любим Фронси.
Она подошла ко мне и попыталась обнять. Я почему-то отстранилась. Может быть, из-за усталости и недосыпа. Может быть, мне не хотелось, чтобы Хлоя прикоснулась ко мне своими липкими от слюней и печенья ручками. На щеках Тенадж тоже остались размокшие крошки. Ее улыбка померкла. Она сделала шаг назад, и я заметила, как она посмотрела на чемодан у меня в руке.
– У тебя все в порядке? – спросила она. – Как … почему… что случилось? Как ты здесь оказалась?
Я смотрела на маму, на ее хипповский наряд, на ее украшения. Десятки браслетов из бусин и бисера, кольца на каждом пальце. Она была не такая, какой я ее помнила. Она казалась немного фальшивой. Как человек, который изображает из себя хиппи. Как актриса, которая хорошо подготовилась к роли, изучив этот образ. Раньше она носила цветастые лохмотья, небрежно накинутые на плечи, футболки, джинсы, украшенные яркой вышивкой, а теперь выглядела как хиппи из голливудского фильма. Как актриса со свежим лицом и естественной внешностью, готовая к съемкам крупным планом. Но я видела морщинки вокруг ее глаз, и, бог ты мой, она пользовалась подводкой. Она слишком сильно старалась, и это было противно.
Ей сейчас… сколько? Я быстренько подсчитала в уме. Она родила нас с Хендриксом в двадцать три – нет, в двадцать четыре, потому что она Скорпион, так она мне говорила, а значит, ее день рождения был в конце октября, – а мне было семнадцать. Значит, ей сорок один. Сорок один. Слишком старая для этого образа. Безусловно.
– Я приехала на автобусе. – Глаза щипало от слез, но я очень старалась не разреветься. – Приехала к тебе. Я не знала, когда уходила из дома, что у тебя… – Я не сумела договорить, сумела только взмахнуть рукой, охватив взглядом всю сцену: галерею, ребенка у нее на руках, украшения в футлярах на полках, даже ее подводку для глаз. У меня потекло из носа, и я опустила свой маленький чемоданчик на пол. Он упал, мне пришлось наклониться, чтобы его поднять и поставить нормально.
Когда я выпрямилась и опять посмотрела на маму, все вокруг было размыто, а она сама стояла как каменное изваяние. Как будто она не знала, что делать. Лицо у нее было грустное, сосредоточенное. Ее огорчило мое появление. Ей не нужна была ни я, ни все сложности, которые я с собой притащила.
– Ну, – наконец проговорила она, – я рада с тобой повидаться. А это Хлоя.
– Привет, Хлоя, – сказала я.
– Через месяц ей будет два годика.
Она улыбнулась, глядя на Хлою, словно та была настоящим сокровищем, воплощением всего небесного и святого на земле, и если у нее получится сосредоточиться на этом сокровище, то, возможно, я испарюсь. Просто исчезну, словно меня никогда и не было.
– Она очень милая, – сказала я.
– Два! – крикнула Хлоя.
– Да, – повторила я. – Ты очень милый маленький человечек двух лет от роду.
Ощущение было такое, словно мне дали под дых. Я смотрела на ее пухлые ручки, на ее светлые кудряшки в
