разбередит старую рану.
— С Джулией она была намного хуже, чем когда-либо со мной. Она сравнивала Джулс с нашими двоюродными сёстрами, говорила, кто из них красивее, умнее или лучше себя ведёт. Она сравнивала Джулс с собой в том же возрасте, но это дерьмо наверняка было ложью, — его голос дрожит. — Сколько я себя помню, она кричала на неё за самое глупое дерьмо. И я позволял всему этому случиться.
Я отшатываюсь.
— Что ты-то должен был сделать?
— Остановить её, — сразу же отвечает Майлз, как будто всё обдумал и точно знает правильный ответ. — Заступиться за Джулию, вместо того чтобы закрываться. Не убегать в город, как только мне исполнилось восемнадцать, и не приходить раз в неделю, как будто это имело какое-то грёбаное значение.
— Это имело значение, — говорю я, — иначе её бы здесь сейчас не было.
— Может быть, — когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах застыла усталость. — Но я даже не знаю, почему она здесь, потому что она мне не говорит. Как бы я ни старался, я всегда принимаю неправильное решение. Я всё порчу, и люди страдают.
— Майлз, — я хватаю его за плечи, поворачиваю к себе и придвигаюсь ближе, почти к нему на колени. — Она выбралась.
— Сама по себе, — он качает головой. — Она разобралась во всём этом дерьме раньше, чем я. Выбрала колледж за пределами штата, и когда наша мама попыталась сказать ей, что она не может поступить, она всё равно поступила. Сама подала заявление на получение студенческого займа, заставила меня подписать его, переехала в Висконсин. Мама перестала с ней разговаривать, чтобы наказать, но это обернулось против неё, и тогда она извинилась в своей манере. «Прости, что я не была идеальной, но ты поймёшь, когда однажды станешь матерью. Ты не можешь всё делать правильно, и твои дети будут ненавидеть тебя за это».
— Боже, — говорю я. — Мне так жаль. Именно тогда ты перестал с ней разговаривать?
Он хрипло смеётся.
— Нет. Я так сильно хотел, чтобы всё было хорошо. Поэтому я попытался примирить их. Просто ещё одно неверное решение. Моя мама всё время пыталась натравить меня на Джулию, и не имело значения, сколько раз я пытался установить границы, она не унималась. Не хочет брать на себя вину. Не хочет извиняться или признавать, что сделала что-то не так, так что в конце концов мне тоже пришлось прекратить общение с ней.
— И твоего отца это устраивает? — спрашиваю я.
— Не устраивает, — говорит Майлз. — Просто он чертовски избегающий. Много путешествует по работе.
— Значит, он оставил вас, ребята, разбираться со всем этим в одиночку, — говорю я. — И ты считаешь себя плохим парнем, потому что нашёл способ выжить. За то, что «всего лишь» ездил домой раз в неделю, чтобы сводить Джулию в «Макдональдс»?
Его брови сходятся на переносице.
— Откуда ты узнала про «Макдональдс»?
— Потому что она мне сказала, Майлз, — отвечаю я. — Она сказала мне, что ты спасал её и отводил на грязную игровую площадку, где позволял ей вести себя как несносному ребёнку и оставался совершенно невозмутимым, какой бы ужасной она ни была.
— Я не невозмутимый, — его голос хриплый как сырой гравий. — Честно говоря, иногда трудно даже смотреть на неё, потому что это заставляет меня думать обо всём, что я должен был сделать по-другому, обо всём том дерьме, о котором я стараюсь не думать, и я просто начинаю чувствовать, что вот-вот саморазрушусь.
— Ты не был взрослым, — говорю я.
— Я был всем, что у неё было, — возражает он.
— И ты сделал всё, что мог, — говорю я ему.
— В том-то и дело, что нет, — Майлз качает головой. — Я не уверен, что сделал всё, что мог. Я не доверяю своему восприятию вещей. Вот что сделало со мной моё детство. Превратило мой мозг в грёбаный аттракцион кривых зеркал, где я могу думать, что стою на полу, но на самом деле я прилип к стене. Я никогда не знаю, верны ли мои ощущения, и я устал портить жизнь людям, которые мне дороги.
— Я не думаю, что есть правильный способ чувствовать, — говорю я. — И ты всё равно не можешь это контролировать. Чувства подобны погоде. Они просто возникают, а потом проходят.
Он снова потирает лицо.
— Прости. Вот почему я не говорю об этом.
— Не извиняйся, — я обнимаю его за талию, и он снова смотрит мне в глаза. — Я твой друг. Я хочу знать всё это. Я хочу быть рядом с тобой.
Я знала, что это правда, но когда я это говорю, у меня в животе медленно поворачивается какой-то механизм, заставляя сердце сильнее биться в груди. Вот что нужно Майлзу прямо сейчас. Друг.
И теперь я понимаю, что он имел в виду, насколько это на самом деле рискованно, не только для меня, но и для него тоже.
Это больше не просто развлечение или способ забыть бывших. Он важен для меня, и если то, что происходит между нами, рванёт нам в лицо, прямо сейчас нам обоим некуда будет бежать.
— Ты должен поговорить со своей сестрой обо всём этом, — говорю я ему. — Потому что я знаю, ты думаешь, будто подвёл её, но со стороны я вижу, что с твоей сестрой что-то происходит, и она сразу же села в самолёт и отправилась к тебе. Даже не спросила сначала, потому что знала, что ты придёшь на помощь. Ты тот, к кому она побежала, когда ей нужно было чувствовать себя в безопасности.
— Может быть, ей просто больше некуда было пойти, — бормочет Майлз.
— Может быть, — допускаю я. — Но мне тоже некуда было пойти, и ты позаботился обо мне. Потому что вот такой уж ты. Если мне суждено было прибиться к какому-то берегу, я рада, что это случилось с тобой.
— Я тоже, — тихо отвечает он, а затем, помолчав секунду, добавляет: — Я не хочу всё испортить. У нас и так сейчас в жизни полный бардак, у нас обоих.
— Я тоже не хочу всё испортить, — обещаю я. На этот раз я говорю серьёзно. И не только потому, что теперь я знаю его намного лучше и гораздо больше забочусь об этой дружбе. Но ещё и потому, что я могу признать то, чего не могла раньше: Майлз Новак нравится мне настолько, что он может по-настоящему причинить мне боль.
— Итак, — продолжает он, убирая прядь моих волос с брови и заправляя её за ухо. — Это была моя жалоба. Что у тебя есть?
Несмотря на
