разворачивает его спинкой вперед и опускает свое тело на сиденье, скрестив руки на спинке и выжидающе глядя на меня.
Когда я не двигаюсь с места, он кивает в сторону подноса с едой.
— Ешь.
От запаха бекона у меня уже текут слюнки. Я не помню, когда в последний раз ела, но я совершенно не в настроении терпеть компанию. Особенно его компанию.
А еще я не в настроении снова терпеть унижения, так что делаю, как мне говорят.
Беру поднос, сажусь на край кровати, ставлю его на колени и начинаю есть. Пальцами – потому что столовых приборов мне не дали.
Киллиан одобрительно хмыкает.
Я могла бы убить этого ублюдка голыми руками.
Из-за отека в горле мне трудно глотать. Приходится делать несколько мелких глотков воды между кусочками еды. Мой дискомфорт усиливается от пристального и непоколебимого взгляда Киллиана. Я хочу сказать ему, чтобы он проваливал – и, кстати, катился прямиком в ад, жалкое подобие человека, – но я давно научилась держать язык за зубами и выжидать.
Пока я вгрызаюсь в тост с маслом, он говорит:
— В том белом тюбике рядом с твоей тарелкой – мазь с арникой.
Я замираю. Арника?
— От синяков, — Киллиан смотрит на мою шею. Его кадык дергается, когда он сглатывает. Челюсти сжимаются.
Когда он поднимает на меня взгляд, я убираю с лица недоуменное выражение и проглатываю тост. Делаю еще один осторожный глоток воды и думаю, что ответить. В конце концов я сухо произношу: — Спасибо.
— Пожалуйста.
Я в полном замешательстве.
Мы сидим в тишине, пока я доедаю то, что осталось на тарелке. Пшеничный тост, яичница, четыре кусочка бекона – все это исчезает под пристальным, ястребиным взглядом Киллиана. Закончив, я вытираю руки и рот льняной салфеткой и кладу ее обратно на тарелку.
Затем я опускаю взгляд на колени и жду.
Если он еще раз попытается меня ударить, я перережу ему глотку.
Как раз в тот момент, когда тишина становится невыносимой, Киллиан встает. Я не поднимаю глаз, пока он забирает поднос с моих колен. Он отворачивается и делает шаг в сторону. Я начинаю дышать свободнее, но когда Киллиан снова поворачивается ко мне – кровь стынет в жилах.
Взяв меня за подбородок, он приподнимает мою голову и осматривает синяк на моей щеке, его взгляд и выражение лица непроницаемы. Затем он поворачивает мою голову в другую сторону и смотрит на шею.
Я сижу совершенно неподвижно, не вздрагивая и не отстраняясь, не смея даже дышать. Как муха, застывшая в янтаре.
— Болит?
Ты знаешь, что да, ублюдок.
Мой кивок почти незаметен, но он понимает.
— Значит, усвоила урок?
Этот низкий хриплый голос ничего не выдает, но я узнаю угрозу, когда слышу ее. Я его ненавижу, но соглашусь, если это избавит меня от повторных столкновений его кулаков с моей незащищенной плотью.
— Да.
Киллиан снова сжимает челюсти и выдыхает. Наверное, это просто мое воображение, но этот тихий выдох звучит как облегчение.
— Хорошо. Отдай мне осколок разбитой вазы, который лежит в твоем кармане.
Когда я подчиняюсь недостаточно быстро, он мягко добавляет: — Не заставляй меня повторять дважды.
Я достаю осколок хрусталя и кладу его на поднос – прямо в центр тарелки, где раньше была яичница – изо всех сил стараясь не выглядеть виноватой.
— Когда я вернусь, этот бардак должен быть убран. — Он смотрит на разбитую вазу, валяющуюся на полу, потом снова на меня. — И ты больше не будешь пытаться что-то от меня скрывать. Понятно?
Почему он так любезен?
— Да.
Киллиан изучает мое лицо. Видимо, найдя выражение достаточно покорным, он убирает руку с моего подбородка, разворачивается и молча уходит, тихо закрыв за собой дверь.
Ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна, гадая, что же я упускаю из виду.
Я повидала на своем веку немало психопатов, но такого – еще никогда не встречала.
В каюте нет ни телевизора, ни телефона, ни компьютера, читать тоже нечего, поэтому, собрав с пола все осколки хрусталя и выбросив их в мусорное ведро, я поддаюсь одолевающей меня усталости и засыпаю.
Мне снится Наз. Как он держит меня в своих сильных руках и тихо спрашивает: «Ты когда-нибудь думала о детях?»
Когда я просыпаюсь, мои щеки мокрые.
Прости. Мне так жаль. Пожалуйста, не ненавидь меня за это.
Стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда я встаю. На этот раз Киллиан не утруждает себя предупреждением. Он просто входит, держа в руках стопку сложенной одежды.
Увидев мое лицо, он останавливается. Его губы сжимаются в тонкую линию. Брови хмурятся.
Полагаю, слезы обеспечат мне новую порцию побоев, поэтому я быстро провожу пальцами по щекам, чтобы вытереть слезы, и выпрямляюсь. Голова кажется такой легкой без волос, но в то же время непривычно обнаженной. Я нервно провожу рукой по затылку, ожидая, что он что-нибудь скажет. Ожидая следующего хода в нашей маленькой извращенной шахматной партии.
Бесшумный, как пантера, Киллиан медленно подходит к неубранной кровати.
Как такой огромный человек может быть таким тихим?
— Приведи себя в порядок и надень это, — он кладет одежду на матрас, затем поворачивается и смотрит на меня. — А потом поднимайся на главную палубу.
Я сдерживаюсь, чтобы не спросить «Зачем?», и просто киваю. Он уходит так же тихо, как и пришел, оставив дверь открытой.
Я смотрю в пустой коридор, не слыша ничего, кроме шума ветра, волн и собственного неровного сердцебиения. Это какое-то испытание? Я не знаю, но мне не по себе.
Возможно, в этом весь смысл. Держать меня в напряжении. Заставлять теряться в догадках. Разрушить мою защиту, чтобы он смог получить удовольствие, когда я оступлюсь, и он будет «вынужден» снова меня наказать.
Я закрываю дверь каюты, потом иду в ванную и запираю ее на замок, хотя знаю, что это самая ненадежная защита. Киллиан с его дурацкими бугрящимися мышцами мог бы выломать дверь одним движением руки.
Под струями душа я намыливаю тело и использую шампунь с ароматом лимона, затем смываю его, выключаю воду и вытираюсь толстым белым хлопковым полотенцем. В ящиках нет ни расчески, ни щетки, поэтому я расчесываю волосы пальцами. Короткая стрижка мне идет, даже несмотря на то, что волосы торчат во все стороны.
Я выгляжу как кто-то другой. Как женщина, у которой нет времени на такие
