и другого тут навалом.
Реабилитационный центр «Андар» находится в глуши, на берегу реки, в окружении живописных гор и вечнозеленых кедров. Лечение там стоит бешеных денег, и именно в нем проходят реабилитацию многие известные спортсмены и знаменитости, получившие травмы. Нам невероятно повезло, что часть лечения оплачивается по государственной льготе, в противном случае мы бы не смогли его себе позволить. Но даже так… Даже так мне приходится жестко экономить и много работать, чтобы доплатить остальное. Впрочем, это неважно.
Главное, чтобы от реабилитации был прок, и Поля смогла зажить жизнью обычного человека.
‒ Ой, ‒ говорит Поля, ‒ Бэмби идет. Он сегодня в новой форме. Мне прямо сейчас надо его нарисовать!
‒ Давай, ‒ я улыбаюсь, ‒ не упусти его.
‒ Да ни в жизнь! Я тебе потом вышлю рисунки, ты обалдеешь!
‒ Договорились. Я люблю тебя.
‒ И я! Пока!
Разговор завершается. Я смотрю на экран телефона, где заставкой стоит наша совместная с Полей фотография ‒ и улыбаюсь.
‒ Почаще бы, ‒ говорит кто-то за спиной, и я вздрагиваю, ‒ ты так улыбалась. Сразу красивая становишься.
‒ Напугали, ‒ я качаю головой, ‒ Леонид Алексеевич.
Леонид Алексеевич ‒ наш охранник. Ему уже почти семьдесят, он давно на пенсии, но, чтобы помочь своим детям, работает тут.
‒ С сестрой говорила? ‒ спрашивает он.
‒ С ней, ‒ соглашаюсь я.
‒ Она до сих пор лечится?
‒ Да, все еще в центре.
‒ Эх, бедняжка, ‒ вздыхает старик, ‒ за что ей в такие годы такие испытания…
Я отвожу взгляд. В сердце колет.
‒ Я пойду, ‒ говорю неловко, ‒ мне еще товар принимать.
‒ Да-да, конечно-конечно, иди.
Мы расходимся в разные стороны. До конца рабочего дня все проходит спокойно. Разговор с Полей отвлекает меня от сегодняшнего обеденного происшествия, и вскоре я почти забываю о том, что произошло во время перерыва.
После работы я сталкиваюсь с Кариной в вестибюле «Семейного». В отличие от меня, работающей в супермаркете на минус первом уровне, она ‒ консультант в магазине одежде на втором этаже, и всегда заканчивает работу на десять минут пораньше. Вот и сейчас я только выхожу, а она уже стоит у большого входного зеркала и вглядывается в свое отражение, поворачивая голову в разные стороны. Затем замечает меня:
‒ Как по-твоему, на сколько лет я выгляжу?
Ей тридцать три. Она разведена, у нее нет детей, своего жилья. Она живет сегодняшним днем и все свои деньги она тратит исключительно на себя и на свою внешность: ресницы, губы, маникюр, одежда, туфли.
И у нее пунктик насчет своего возраста.
‒ Ты выглядишь моей ровесницей, ‒ ровно отвечаю я.
‒ Правда? ‒ она польщенно смеется. ‒ К нам сегодня на работу устроилась новая сотрудница. До этого она работала администратором в салоне красоте, и вот она говорит, что там появилась какая-то новая процедура, которая растворяет верхний слой…
Я слушаю вполуха, поддакивая время от времени. Все неизменно. Мы вернемся домой, в съемную квартиру, Карина займет душ на добрый час. За это время я приготовлю нам ужин и наскоро уберусь в квартире. Затем она выйдет ужинать и смотреть разные ток-шоу и сериалы, и я смогу тоже принять душ и закинуть наши с ней сегодняшние вещи на освежающую стирку и погладить часть вещей на завтра, чтобы не скапливалась гора белья. Все честно: Карина платит семьдесят процентов нашей аренды, взамен я беру на себя почти все бытовые обязанности.
Это уже стало рутиной. Казалось бы, что так будет и впредь.
Но, когда я ложусь спать, перед моими глазами отчего-то встает наглое молодое лицо ‒ и мое сердце тяжело сжимается от нехорошего предчувствия.
6. Демьян
ДЕМЬЯН
‒ Вот уж не думал, что когда-нибудь застану тебя за учебой.
Лекс заходит в мой кабинет, как к себе домой. Вольготно устраивается в кресле, закинув ногу на ногу, одергивает рукава. Движения спокойные, ровные, взгляд серьезный, строгий, никаких порывов, несдержанности, невоспитанности ‒ именно о таком преемнике мечтает любой олигарх. И именно такого сына желает видеть во мне Радов-старший.
‒ Какими судьбами? ‒ тяну лениво. ‒ Думал, ты уже свалил в Цюрих по делам своего папочки.
‒ Вылет вечером, ‒ соглашается он. ‒ Но мне хотелось посмотреть, действительно ли ты так занят бизнесом, как говорят остальные. Кристи жалуется, что последние две недели тебя не вытащить: тусы не посещаешь, в клубы не ходишь, на сходки забил. Я даже не поверил, если честно.
‒ И пришел убедиться в этом собственными глазами? Что ж, Кристи не врет. Я действительно… взялся за ум.
Лекс склоняет голову набок. Даже это получается у него серьезно и по-взрослому. Гребаный идеал. Хоть сейчас на обложку бизнес-журнала в колонку «Наследник года». Даже странно, что среди всего прочего отребья ближе всех я сошелся именно с ним.
‒ И что же, ‒ спрашивает он, ‒ побудило тебя это сделать?
‒ Рано или поздно, ‒ насмешливо скалюсь я, ‒ мне все равно придется принимать бразды правления в свои руки. Так отчего бы не начать сейчас?
Лекс щурится:
‒ Я слишком хорошо тебя знаю для того, чтобы поверить, что ты внезапно решил отказаться от поездки заграницу, которую планировал так давно, и начать готовиться перенимать дела отца, которого так люто ненавидишь. Должна быть причина, по которой ты передумал, и причина весьма веская.
Да. Он действительно слишком хорошо меня знает. Так хорошо, что это выводит из себя. Терпеть не могу, когда ковыряются в моих мотивах.
И это он тоже знает:
‒ Можешь не говорить, если не хочешь. Собственно, я увидел то, что хотел. Не буду тебя больше отвлекать. Ах да, ‒ он останавливается у самой двери, вынуждая меня снова оторваться от отчета, ‒ меня не будет до конца лета. С нетерпением жду нашей встречи осенью, чтобы увидеть, чего ты достиг.
‒ Проваливай.
Он уходит, напоследок аккуратно закрыв за собой ‒ и унося с собой остатки моего терпения. Пока мои сверстники веселятся и празднуют окончание университета, я пашу без выходных, как вол: заучиваю структуры, сферы ответственности, акционеров, поставщиков, изучаю договоры, езжу в офис, сижу на совещаниях, слушаю отчеты, сотрудничаю с отделами, вникаю в реальное положение вещей ‒ и изо всех сил, давя себе на горло, изображаю почтительного сына.
Единственное, что меня держит ‒ это бокс. Там, в подвале, я могу спустить пар и быть
