оскорбила мою младшую сестру.
Стискиваю зубы. Сегодня воистину отвратительный день. Сначала Карина на сорок минут заняла ванну с утра, из-за чего у меня оставалось буквально пять минут на душ; затем на работе возникла проблема со старой кассой; потом подростки разбили банку оливкового масла и мне пришлось отмывать его с кафеля; а теперь, вместо законного обеденного перерыва я разрешаю очередной конфликт Карины.
И остаюсь виноватой.
Меня тоже охватывает злость. Я не понимаю, почему крайняя ‒ я. Я ведь не участвовала в разборке. Я не обижала его сестру. Не держала ее за рукав, не давая уйти. Не обзывала ее. Наоборот, пришла, чтобы уладить конфликт: принесла свои извинения, просила извиниться Карину. Любой нормальный человек понял бы, что я миротворец ‒ так какого черта этот пацан обвиняет меня?
‒ Да, ‒ я говорю с ним медленно, как с маленьким ребенком. Ведь если он не понял такой очевидной вещи, значит, нужно донести ему это доходчиво, ‒ моя коллега действительно так поступила. Но она сожалеет. И я еще раз прошу прощения от ее имени.
Вроде я объясняю ему простым языком ‒ медленно и простыми словами. Но эффект прямо противоположный. Будто моя речь окончательно выводит парня из себя. Его зрачки расширяются, в глазах появляется какой-то нездоровый блеск. Кажется, он псих. Надо поскорее это…
‒ Какого, ‒ произносит он, делая шаг ко мне. Я в ступоре от такого внезапного сокращения расстояния и от того, какой он, оказывается высокий и большой, ‒ хрена я должен принимать твои извинения от ее имени?
Опасно. Он действительно ненормальный. Сейчас, вблизи, я вижу это особенно четко. У него напряжены желваки, на губах ‒ вызывающая беспокойство улыбка, а в глазных яблоках ‒ красные капилляры. Он накрывает меня сверху, нависает надо мной, как зонт, склонив голову вниз, но если зонт укрывает от непогоды и дарит ощущение безопасности, то тут ею и не пахнет.
Чувствую себя как уж на раскаленной сковородке. Очевидно же, что он псих. С таким лучше не связываться. Никакие доводы рассудка тут не помогут. Моя злость отступает, благоразумие берет верх. Я осторожно делаю шаг назад, вновь увеличивая расстояние между нами ‒ псих при этом не сводит с меня своих глаз ‒ и нейтрально произношу:
‒ Мы вместе работаем и мы дружим. Именно поэтому я извиняюсь за нее.
Я поворачиваюсь к подростку:
‒ Прости, она сделала это не со зла. Ей действительно очень жаль. Надеюсь, ты не в обиде.
Подросток бросает на Карину недовольный взгляд:
‒ А почему она сама не извинится?
‒ Вот именно, ‒ поддакивает еще один парень из компании, ‒ поругались эти двое, ‒ он кивает на Карину и подростка, ‒ а сцепились именно вы.
Поджимаю губы.
‒ Карина, ‒ перевожу взгляд на соседку, ‒ пожалуйста. Пожалуйста. Извинись.
Карина кривит губы. Мысленно умоляю ее, наконец, перестать выделываться и произнести это чертово слово. Наверное, до нее все же доходит, что от нас так просто не отстанут, поэтому она неохотно произносит:
‒ Прости.
Наконец-то. Тихо выдыхаю. Чувствую себя, как выжатый лимон. Все позади. До конца обеденного перерыва еще пятнадцать минут. Можно вернуться в магазин и успеть перекусить булочкой и чаем. Не ахти что, но раз на полноценный обед времени уже не осталось…
‒ Всего хорошего, ‒ я запоздало понимаю, что мысленно уже разошлась с компанией, поэтому прощаюсь и тяну за собой Карину, но тут…
‒ А кто сказал, ‒ произносит все тот же нахальный голос, ‒ что мы приняли ваше извинение?
Волосы на моей голове встают дыбом. Мне хочется повернуться и покрыть парня трехэтажным матом, но я напоминаю себе, что он псих, а с психами связываться ‒ гиблое дело. Но что делать с ним теперь?
Перед тем, как повернуться к компании, я возвращаю на лицо нейтральное выражение:
‒ Ваша сестра хотела, чтобы Карина извинилась сама. Карина извинилась. Конфликт исчерпан.
Парень улыбается. Еще шире. Как самый настоящий маньяк.
‒ Кира, ‒ говорит он, ‒ сделает так, как скажу я. А я не принимаю ваше извинение.
Я замираю. И что теперь делать? За всю свою рабочую практику, да и за всю свою жизнь, я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией.
Подросток бросает на психа быстрый взгляд:
‒ Ну их уже нахрен. Пусть идут.
Сжимаю кулаки. Что брат, что девчонка, оба из одного теста: унижают, даже не задумываясь. Предостерегающе перехватываю Карину за руку, чтобы не вздумала огрызаться или, не дай боже, снова не влезла в перепалку. Да, это отвратительно. Да, бесит. Но лучше проглотить и забыть, как страшный сон, чем вновь нарываться на конфликт, который, несомненно, скажется на работе. Мне нельзя упускать это место. Тут тяжело, но тут стабильная зарплата, дешевое жилье поблизости, и перспективы роста до директора магазина. Мне ни в коем случае нельзя оплошать.
‒ Хорошо, ‒ внезапно говорит псих. Я теряюсь. Неужели он все же нас отпустит? ‒ Увидимся позже. И тогда вы извинитесь, как следует. Пойдем.
Они уходят. Молча смотрю им вслед. И даже почти не вздрагиваю, когда псих поворачивает голову, находит меня взглядом, и усмехается так, что у меня тревожно ноет под ложечкой.
4. Демьян
ДЕМЬЯН
‒ Отец у себя?
‒ У Егора В-викторовича совещание…
‒ Значит, у себя.
Не обращая внимания на бледнеющую секретаршу, я толкаю дверь в кабинет отца. Так и есть, полный кабинет людей. Очередной брифинг или как это хрень называется?
‒ Отец, давно не виделись.
‒ Я занят, ‒ бросает он.
‒ Вижу. Много времени не отниму. Я передумал отравляться в тур. Хочу «Семейный». Прямо сейчас.
Пауза. Его замы охреневают, но делают это молча. Отец скрежещет зубами.
‒ Выйди, ‒ требует он, ‒ я поговорю с тобой позже.
‒ Мне нужен этот торговый центр, ‒ не уступаю я, ‒ сегодня. Сейчас. Хочу его в свое полное и единоличное пользование.
Один из его замов хмыкает и переводит взгляд в окно. Другие сидят тихо, как мыши. А вот отец щурится:
‒ И ты думаешь, что можешь вот так ко мне явиться, ворваться в разгар совещания и требовать, чтобы я передал тебе торговый центр?
‒ А разве не для этого, ‒ я улыбаюсь, ‒ ты вытащил меня из приюта?
‒ Сопляк! ‒ рычит он, хлопая ладонью по столу. Черт, больно, наверное. ‒ Знал бы, каким ты будешь, ни за что бы тебя оттуда не
