границы. Но вчерашним вечером… — он проводит рукой по волосам. — Блядь, детка, ты меня напугала. Сегодня ты, кажется, не такая взвинченная, так что я могу предположить, что сон тебе помог. Но ты все еще и близко не такая уставшая, какой должна быть. Честно говоря, даже не такая уставшая, как
я. Я должен отвести тебя обратно и делать так, как лучше для тебя. Я вернусь к тебе после того, как найду машину.
Глаза покалывает от слез, а горячая волна унижения ползет вверх по моей шее. Самое ужасное тут то, что он прав. Мне действительно нужно поспать. Если этого не сделать, я не смогу больше прятать происходящее, а я не готова к этому разговору. Не сейчас. Не до того, как я с этим справлюсь. Не до того, как я буду уверена, что он все еще будет видеть во мне меня, когда все закончится. Если он обо всем узнает, я хочу ясно мыслить в этот момент, а не съезжать с катушек.
Я поднимаю подбородок к небу и быстро моргаю, чтобы слезы не пролились и этот мудак не увидел, что я плачу. Небольшое движение среди деревьев привлекает мое внимание к полоске краски на коре. Волоски у меня на затылке приподнимаются.
— Орион… а что значит розовая краска?
Он замирает.
— Розовая?
Кивнув, я показываю на дерево в другом конце кладбища.
— Красная — нейтральная территория, черная — земли Фьюри… — красная отметина неаккуратно замазана белым поверх.
Розовая.
— Мрази, — сжав челюсть, Орион берет меня за руку, держа в другой мачете. — Они пытаются забрать то, что им не принадлежит.
— Я думала, что кладбище Уитби Роуз — нейтральная территория.
— Так и было, — рычит он. — И Уайлды, и Фьюри, хоронили здесь своих близких. Раньше мы уважали мертвых.
— До того, что случилось шесть лет назад, — шепотом говорю я.
— До того, что случилось шесть лет назад, — повторяет он.
Его рука крепче сжимает мою. Где-то вдалеке гремит раскат грома, и холодный ветер касается моей спины, будто призрачная ладонь. Прикосновение кажется таким реальным, что я обвожу взглядом кладбище, убеждая себя в том, что это лишь мое воображение. Но это не помогает. У темного леса есть глаза.
— Идем, — шепчет он. — Ущелье уходит на несколько миль вглубь нейтральной территории и там я расставил ловушки. План тот же. Мы во что бы то ни стало выбираемся нахер из этого места.
22. Луна
В лесной тиши.
Орион все еще не вернулся.
Я легла без него, свернулась на вдруг показавшейся пустой кровати и заставила себя проспать так долго, как только могла. Но когда я проснулась и обнаружила, что его по-прежнему нет, у меня сдали нервы. За следующие несколько часов я успела походить туда-сюда, посмотреть в покосившиеся окна на ряды деревьев, прислушиваясь к каждому треску ветвей и помолиться, чтобы снова начавшаяся гроза не поглотила его с головой.
Я все еще злюсь на него и в каком-то смысле хочу надрать ему зад, когда он вернется. Одного хорошего удара колена по яйцам хватило бы, чтобы напомнить, что я не какая-то там хрупкая птичка, которую надо запирать в клетку и охранять.
Но с каждой минутой, что его нет, тревога все больше уничтожает мой гнев. И как бы сильно мне не хотелось, чтобы слова, которые я бросила ему на кладбище были правдой… я его не ненавижу.
И все же, я не осознавала, насколько я его не ненавижу.
Когда я готова была сорваться, он боролся за меня, спасал, обращался со мной с заботой и уважением. И дело не только в этом, но еще и в том, что, когда я увидела могилы, почерневшие от пылавшей между Уайлдами и Фьюри ненависти, я осознала, каковы ставки в их вражде. А это значит, что теперь я и Ориона понимаю лучше.
Но, конечно, не то, как он со мной разговаривал, потому что пошел он нахер со всем этим. Но я понимаю его инстинктивное желание защищать тех, кто ему дорог — эту необходимость, как реку, текущую под его кожей. В этом мы с ним похожи. Семья Бордо сожгла бы весь мир друг ради друга. Но в отличие от меня, Орион уже однажды видел, как все сгорает дотла прямо у него на глазах. Начиная со шрамов у него на ладонях и заканчивая обугленным могильным камнем, за которым не смогла укрыться его мама, я верю, когда он говорит, что пойдет на все, чтобы те, кого он любит, были в безопасности.
И… думаю, это касается и меня.
Что я собираюсь с этим делать?
Прямо сейчас — ничего. Нет, я выберу самый трусливый путь к отступлению, отвлекая себя буквально всем, чтобы не дать прорасти любым чересчур глубоким эмоциям, как я и привыкла.
В данный момент я стою прямо в зоне действия одной из ловушек Ориона и смотрю, как рыболовная леска поблескивает в пламени печи, будто паутина. Одно неверное движение, и камень размером с мою голову упадет вниз и пробьет мне череп. Адреналина от вопроса «Грохнется он или нет?», достаточно, чтобы не дать моим мыслям уйти туда, куда мне страшно их отпустить.
Насколько ужасно то, что я предпочитаю возможную смерть тому, чтобы задуматься, как на самом деле отношусь к Ориону? Очень. Вожу ли я по-прежнему пальцем по леске, будто это струна от виолончели Нокса, пытаясь понять, сколько давления она выдержит, прежде чем позволит мне больше никогда не сталкиваться с собственными мыслями? Определенно, и я так же понимаю, что до сеанса психотерапии еще слишком долго.
Однако, отвлекаться обычно помогает ровно до того момента, как паника берет свое. Дождь размеренно стучит по крыше, создавая белый шум, от которого я обычно засыпаю, как младенец. Но не зная, что Орион в безопасности, я ни от чего не могу успокоиться. И чем дольше я смотрю в объятую грозой чащу, тем в меньшей безопасности чувствую себя сама. Вернется ли он до того, как-то нечто, которое, я клянусь, смотрит на меня в ответ, выползет из тени и сожрет меня?
Луна…
Я застываю от звука собственного имени, произнесенного таким тихим шепотом, что я задумываюсь, не послышалось ли мне. Сердце тут же начинает колотиться так громко, что я боюсь не услышать, если это произойдет снова. В голове звучат суеверия Ориона, но им в ответ раздается голос реальности.
У мамы были слуховые галлюцинации. Но мы думали, что ее болезнь протекает иначе, чем моя,
