на колени.
Он берёт мою ногу и хмурится, сразу понимая на ощупь, что тут что-то не так. И когда он стягивает носок, под ним оказывается ещё один.
Его лоб морщится.
— Какого чёрта? Сколько их на тебе?
Я пожимаю плечом.
— Пять пар. Плюс-минус.
— Чёрт, — выдыхает он, и в глазах вспыхивает уважение. — Мне конец.
— Да.
Вместо того чтобы вернуть мне ногу, он обводит пальцами щиколотку.
— Надо было догадаться, что ты будешь играть грязно.
Моё дыхание учащается.
— Ясказала, что иду надеть носки. Я просто не уточнила, сколько. А ты не спросил.
Его улыбка растекается, как медленный поток мёда.
— Проказница.
На долю секунды я спотыкаюсь о мысль, что Майкл тоже так меня называл. Но затем она теряет очертания.
Мужчина напротив меня совсем не похож на моего мужа. Может, когда-то был, в юности, до того, как они сломали друг друга, но сейчас…
В Грейсоне нет ничего от человека, с которым я прожила четырнадцать лет. Он напоминает лишь того открытого, сердечного мужчину, каким я хотела видеть Майкла. Того, кого, как мне казалось, я видела, но кто спрятался прежде, чем я успела убедиться.
Пальцы Грейсона скользят выше, цепляя носки и стягивая их. Он отбрасывает кучку в сторону, потом подтягивает вторую ногу и освобождает её тоже.
— Ты только что снял с меня девять вещей, — мой голос хриплый, протест слаб. — И кто теперь играет грязно?
— Я просто выравниваю шансы.
— Ты жульничаешь. По крайней мере, дай мне что-нибудь взамен.
— Ладно. — Его глаза блестят. — Боксёры или рубашка?
Боксёры или рубашка. Во рту пересыхает, как в Сахаре. Я едва выговариваю: — Рубашка.
Он раздвигает мои ноги, поднимается на колени и тянет рубашку через голову.
Это как сцена из фильма про художественную галерею. Когда с шедевра срывают покрывало и весь зал ахает.
Грейсон Дрейк настолько красив, что у меня на глаза наворачиваются слёзы. В нём есть и какая-то… безжалостность: мышцы очерчены так резко, что огонь высекает на коже тени, словно резцом.
Он, должно быть, бегает как одержимый, думаю я. Это видно. Я ясно представляю как он гонит себя до изнеможения, мчится за чем-то, что никогда не догонит. За тем, что ускользнуло от него очень давно.
Он опускается на руки и колени и начинает подбираться ко мне. Симфоническая грация всех этих рельефов и углов, движущихся в унисон, лишает меня способности думать.
Он отшвыривает игровое поле. Я даже не смотрю, куда оно улетает. Только грохот пластика и бумаги, и он уже проходит через разделяющее нас пространство, будто его и не было.
Я едва успеваю заметить татуировку над его сердцем, прежде чем он достигает меня. Одна рука крепко обвивает, опуская меня на пол под собой.
Я ахаю. Я падаю, падаю и падаю, и он падает вместе со мной, я лежу на спине, обхватив его талию ногами, а его губы снова врезаются мне в шею, и я не могу дышать, не могу видеть, не могу ничего, кроме как продолжать падать всё дальше, задаваясь вопросом, остановлюсь ли я когда-нибудь. Его рука вплетается в мои волосы, натягивая кожу головы, и когда я подаюсь бёдрами вверх в немой мольбе, он стонет, горячо выдыхая мне в ухо.
— Грейсон… — Мои руки скользят по его обнажённым бокам.
Он посасывает моё горло, пока у меня не срывается стон, затем поднимает голову и смотрит на меня. Его зрачки распахнуты — маленькие омуты бесконечности под серебристо блестящим шрамом.
— Мина. — Он произносит моё имя, превращая его в шершавое, сладкое подношение. — Я мог бы слушать, как ты так произносишь моё имя, всю ночь. Скажи ещё раз.
— Грейсон.
— Ммм. Ещё.
— Грейсон. Грей...О.
Между нашими телами его пальцы цепляют пояс моих штанов. Без слов я приподнимаюсь и выскальзываю из них. Он отбрасывает их куда-то рядом с игрой.
Закончив с этим, он стягивает с меня футболку. Я помогаю ему, лежу, прижатая, защищённая лишь несколькими клочками чёрного кружева и раскалённым сиянием, вспыхивающим в тысячах точек там, где моя кожа соприкасается с его. Я ною, трепещу, пьянею от ощущения его твёрдого, горячего тела.
— Мне теперь тоже положен вопрос? — шепчу я. — Раз я выиграла?
— Конечно. Любой.
— Твоя татуировка… на каком она языке?
Рука в моих волосах сжимается сильнее.
— На арабском.
Я цепляюсь за последний клочок рассудка.
— О. Ты сделал татуировку в Египте?
— Нет. В Тунисе.
Я вглядываюсь в незнакомые знаки над его сердцем. Что бы там ни было, это короткое слово.
— Что там написано?
— Это… имя.
— Чьё? — Я не знаю, зачем спрашиваю. Я и так знаю. Лили.
Пальцы на моём бедре сжимаются.
— Это действительно важно сейчас?
Я поднимаю взгляд. Странно, но да. В этом и кроется часть его болезненной красоты, в этой открытой сломанности, во всех следах прошлого, которые его искалечили и которые он даже не пытается скрыть.
— Поцелуй меня, — говорю я.
— Чёрт возьми, — рычит он. — Я уж думал, ты никогда не попросишь.
Когда он склоняется и накрывает мой рот своим, мир растворяется в искрящейся тьме.
Это так… по-другому.
Если мой муж был треском молнии, истеричным и резким, то Грейсон целует так, словно заполняет провал, уходящий на годы вглубь, капля за каплей. Его язык скользит по моему долгими, почти благоговейными движениями. Скотч придаёт ему дымный вкус, такой же, как его голос, как разрастающееся пламя, пожирающее темноту.
Я отвечаю на поцелуй. Волна растёт и растёт, цунами, тянущее за собой что-то настолько глубоко укоренившееся, что я не могу нащупать его конца. И тогда я, наконец, признаю то, от чего уворачивалась весь вечер.
Это не просто секс. Я емудоверяю. Он ни разу не захлопнул ставни. Не отгородился от меня. Он показал все свои острые края и именно поэтому мне здесь, в этом огромном, пустом лесу, спокойнее, чем когда-либо было в моей стеклянной крепости.
Одну руку я зарываю ему в волосы, другой скольжу по его спине.
Его язык погружается глубже — медленно, неотвратимо. Я раскрываюсь настолько, насколько могу. И это куда больше, чем просто раздвинутые ноги или приоткрытые губы. Это обнажение самой себя, приношение собственных теней в обмен на всё, что он позволил мне увидеть. Этоузнавание.
Никаких котят, как оказалось. Только пара потрёпанных битвами, всё ещё сражающихся тигров, добровольно поглощающих друг друга, пока мир за нашей спиной тускнеет.
Он отпускает мои губы. Его волосы скользят по моей шее, а припухшие губы прокладывают дорожку к моей груди, где зубы дразнят меня прямо сквозь бюстгальтер.
Моя спина выгибается. Он оттягивает
