ткань в сторону и втягивает вершину соска в рот, и с моих губ срывается сладкий стон.
Я запускаю руки ему в боксёры и сжимаю зад, бессознательно подаваясь бёдрами вверх в отчаянном требовании завершения. Он подчиняется лишь отчасти. Его рука скользит ниже, накрывая меня между ног, и большой палец выводит сводящие с ума круги прямо сквозь трусики, в том самом месте, от которого мне хочется взлететь к потолку.
Я вскрикиваю и прижимаюсь к нему крепче. Он приподнимается и снова целует меня, крадя один вдох за другим, пока его пальцы отодвигают узкую полоску ткани и проникают в меня. Я приподнимаю бёдра, позволяя ему, и скручиваюсь, горю, теряю себя и забываю обо всём, кроме того, как он ощущается вокруг меня, во мне, шепча моё имя мне в губы.
Как раз в тот момент, когда я начинаю бояться, что он доведёт меня до края слишком рано, его рука отступает к изгибу моей талии.
Он отстраняется и смотрит мне в лицо.
— Чёрт, — говорит он. — Я так долго мечтал об этом. Ты даже не представляешь.
Я смотрю на него сквозь полуопущенные веки, не пытаясь бороться с пьяной тяжестью блаженства. Если он ещё хоть немного потянет, я, пожалуй, и правда умру.
— Тебе не обязательно говорить.
— Я знаю, — отвечает он. — Но я хочу, чтобы ты знала… это не просто попытка затащить тебя в постель.
— Всё нормально, если и так.
— Нет, это… я…
Он выглядит таким… решительным. Будто ему нужно что-то сделать, прежде чем мы пойдём дальше.
— Ты что? Почему ты так на меня смотришь?
— Потому что, — он изучает меня с расстояния в несколько сантиметров, переводя взгляд с одного глаза на другой. Вся прежняя глубина вернулась, но теперь кажется бездонной. — Правда в том, что я так сильно люблю тебя, что не знаю, что с этим делать. Я, мать его, так влюблён в тебя, что мне больно.
— Ты… подожди, что?
— Ты слышала.
Мне в лицо словно вылили ведро ледяной воды. Я вырываю руки и отползаю назад, упираясь ладонью ему в грудь, отталкивая.
— Ты этого не имеешь в виду.
Он морщится.
— Боже. Прости. Чёрт. Я не хотел тебя напугать. Мне просто нужно было, чтобы ты знала.
— Что... что ты каким-то образом влюблён в меня? Хотя мы только познакомились?
— Иисус, не говори так. Как будто это нелепо. Всё немного сложнее, чем...
— Нет. Не сложнее. Я понимаю, ты, может, пару раз посмотрел на моё фото в телефоне, но это не значит, что ты знаешь менядостаточно, чтобы быть в меня влюблённым. Мне кажется, ты… путаешься.
— Ты злишься, — говорит он.
— Нет. Я в шоке. То есть, поэтому у тебя никогда не задерживаются девушки? Потому что ты признаёшься в любви каждой, кого затащишь в постель?
— Чёрт возьми. — Он отступает, зажимая переносицу. — Я всё делаю не так.
— А есть правильный способ сказать человеку, которого знаешь два дня, что ты в него влюблён?
— Есть, — отвечает он. — Просто не так. Я даже говорил себе подождать. Убедиться, что с тобой всё в порядке. Но сегодня ты выглядела лучше, а потом… честно, я не думал, что ты всё ещё так на меня реагируешь.
Вся кровь отливает от лица. Наступает тяжёлая, глухая тишина.
— Что значит «всё ещё»?
— О, господи. — Он вскакивает и начинает ходить кругами. От него исходит столько энергии, что кажется, будто в комнате день. — Почему я вообще решил, что это хорошая идея? Ты меня возненавидишь, когда я всё расскажу. По твоему лицу видно — ты больше со мной не заговоришь.
Я сжимаю губы и поднимаюсь, не желая позволить ему возвышаться надо мной.
— Ты можешь, пожалуйста, объяснить, что сейчас происходит?
Он останавливается. Рука зарывается в волосы, взъерошивая их.
— Я слишком труслив, чтобы сказать это вслух. Просто… посмотри в мой пиджак.
— Что?
— В кармане пиджака. Там есть кое-что, что ты должна увидеть.
Я открываю рот. Закрываю. И, не осознавая решения, делаю шаг к брошенной одежде, запускаю руку в его куртку. Ладонь встречает холодный металл.
Я вытаскиваю предмет и застываю.
— Что это, чёрт возьми, — говорю я, хотя это не вопрос. Я прекрасно знаю, что держу в руках. Перекрученная серебряная цепочка с той самой ракушкой пука, которую я однажды подняла с песка на Оаху.
— Я ношу её с собой уже четыре года, — говорит он. — Пытался избавиться. Даже выбрасывал несколько раз. Но каждый раз потом нырял в мусор, чтобы достать обратно. В конце концов, я просто перестал пытаться.
Я резко поднимаю взгляд.
— Почему Майкл отдал это тебе?
— Он не отдавал, — он тяжело глотает. — Ты отдала.
— Что.
— Да. Ты… сидела у меня на коленях и надела эту цепочку мне на шею. Я никогда этого не забуду.
Воздух вырывается из лёгких. Меня ослепляет желание швырнуть ожерелье в огонь, но вместо этого я наклоняю ладонь, и оно с лязгом падает на пол.
— О чём ты говоришь? Чтоты был со мной на Гавайях? А не Майкл?
— Да. — Он стоит в одних боксёрах и, при всей своей физической уверенности, выглядит потерянным, как только можно. — Дело в том, что я… знаю тебя давно, Мина. Не два дня.
Челюсть сжимается.
— Нет. Это невозможно. А твои татуировки? Твой шрам?
— Они не такие уж старые.
Сквозь горло вырывается сдавленный крик.
— Ты говорил, что получил шрам, катаясь на велосипеде.
— Так и было, — его брови приподнимаются. — Но ты не спросила подробностей. А если бы спросила, я бы сказал, что это был мотоцикл. В Тибете. Три года назад. И что я разбился, потому что был пьян. А был пьян потому, что пытался перестать думать о тебе.
Глаза жжёт.
Чёрт. Только не плакать. Не плакать.
— Что? Почему?
— Почему я думал о тебе?
— Нет. Почему ты поехал на Гавайи? Почему Майкл на это согласился? Он же должен был. Чтобы вы могли так поменяться.
— Да, согласился.
— Почему? Чтобы он мог работать?
— Нет.
— Тогда зачем?! — я почти кричу. — Почему Майкл отправил своего близнеца развлекаться с его женой на пляже? Не спать ночами, глядя на звёзды? Говорить ей, что любит её, чёрт возьми? Что она одна на семь миллиардов? Что могло заставить егосогласиться?!
Грейсон делает шаг ко мне, но я резко выставляю руку.
— Не смей меня трогать.
— Прости. Не буду. — Его голос звучит так, будто он сам разбивается на части. — Я всё тебе расскажу. Просто… пожалуйста, пойми, это была не моя идея. Майкл просто позвонил мне однажды, ни с того ни с
