сего, в панике. Ну, не в настоящейпанике, ты знаешь, какой он был. Но он звучал напряжённо, а для него это почти конец света. Он сказал, что дал тебе обещание, которое не может выполнить. И если он его нарушит, ты его не простишь. Он сказал, что у него не осталось выбора, кроме как попросить меня о помощи, и дажетогда он пытался тебя не подвести. Правда пытался. Он заставил меня ждать в туалете в аэропорту, и я честно думал, что никуда не полечу, пока он не написал в последний момент, что не может заставить себя сделать это сам. Потом он пришёл, отдал мне свою одежду и телефон… Ну. Остальное ты знаешь. Ты там была.
Я отшатываюсь назад. Рука нащупывает шерстяной плед на кушетке. Я натягиваю его на себя, пряча кожу.
Мне кажется, что я задыхаюсь.
Боже, та поездка. Тот волшебный, опьяняющий вихрь, за который я цеплялась столько лет. Сколько раз я снова и снова прощала Майклу его отстранённость, из-за обжигающей теплоты той недели? Сколько раз убеждала себя, что мужчина, в которого я влюбилась, всё ещё существует, что наш отпуск — неопровержимое доказательство? Сколько раз говорила себе, что если буду стараться сильнее, смогу до него достучаться?
Как долго я гналась не за тем мужчиной?
Колени подгибаются, и я тяжело падаю на подушки.
— Прости, Мина. Мне очень, очень жаль.
Я беспомощно смотрю на него.
— Единственный раз, когда я была по-настоящему счастлива… это был ты?
— Нет, — торопливо говорит он. — Ты была счастлива дома. С Майклом.
— Нет, не была.
О боже. Я никогда раньше не произносила этого вслух. Даже в собственной голове. А теперь — вот оно, и мне хочется кричать об этом. Орать в небо.
— Ты была, — в его голосе паника. — Я спросил тебя в самолёте, когда мы улетали с Оаху. Я знаю, ты, наверное, не помнишь, но ты сказала...
— Я знаю, что сказала. — Я провожу рукой по глазам. Теперь тот разговор звучит в моей голове совсем иначе. — Но я не имела этого в виду. То есть, это было правдой. На Гавайях. Но не дома. Я просто думала: если притворяться, может, тот человек, которым ты был в той поездке, вернётся со мной в Сигроув. Это было… моим способом попросить тебя остаться. Или что-то вроде того.
Он бледнеет.
— Я не так это понял. Я думал… Чёрт. Я знаю, сейчас это так не выглядит, но всё, чего я когда-либо хотел, чтобы ты была счастлива.
Из горла вырывается хриплый, искривлённый смех.
— И ты решил, что солгать мне, это лучший способ этого добиться?
Он морщится.
— Я вообще-то не врал. Я следил за тем, чтобы не врать.
— Мне всё равно, — говорю я. — Это всего лишь формальность. От этого ты не перестаёшь быть мудаком.
— Я знаю. Поверь, я знаю.
Боже. Тут ему стоило поверить. Он ведь сам мне это сказал.
— Значит, тот наш запрет на секс с Майклом на Гавайях… вот почему?
— Да, — бормочет он. — Именно поэтому.
— Ты даже непоцеловал меня в той поездке.
Его глаза умоляют.
— Нет. Единственная причина, по которой я сделал это сейчас, потому что ты сама попросила. Ты знала, что это я, и ты этого хотела.
Я замолкаю. Желание плакать прошло, но его место заняло нечто худшее. Ещё минуту назад комната казалась такой надёжной и безопасной, а теперь я потерялась в ней — крошечная блуждающая точка между широко раздвинутыми стенами.
— Что ещё ты хочешь узнать?
Я смеюсь, но звук пустой, выжженный. Совсем не мой смех.
— Я даже не знаю… Может, ты сам расскажешь, когда впервые в меня влюбился? В ту ночь на пляже? Когда мы плавали с черепахами? Или, может, за тем ужином в Коне, когда я весь вечер держала ноги у тебя на коленях под скатертью, просто чтобы мы соприкасались?
— Нет. Ничего из этого.
— Тогда когда?
Когда он зажимает нижнюю губу зубами, пол будто исчезает под ногами. Я с абсолютной уверенностью знаю: то, что он сейчас скажет, сделает всё только хуже.
— Я не могу назвать конкретный момент. — Если раньше он выглядел сломленным, то теперь полностью разлетелся на осколки. — Но если оглянуться на мою тупую, проёбанную жизнь, всё изменилось с первой секунды, как я тебя увидел. Ты просто прошла мимо, швырнула в меня пирог, и я уже никогда не был прежним.
Я не двигаюсь. Он тоже. Тишина переполняет уши, и в этой тишине яслышу, как ломаюсь — тихий щелчок, эхом расходящийся на мили вокруг.
— Это былты? На ярмарке?
— Да. Это был я.
Проходит примерно век.
— Но ты сказал, что тебя зовут Майкл.
— Вообще-то нет. — В его голосе нарастает отчаяние. — Это та старушка так сказала. Я просто её не поправил. Послушай, я могу всё объяснить. Потому что до недавнего времени я думал, что ты знала. Все эти годы я был уверен, что тызнала, что сначала встретила меня. Майкл сказал, что рассказал тебе. И только после твоего письма на днях я понял, что он солгал. Что ты почти не знала о моём существовании.
Из меня вырывается ещё один чужой смешок.
— А, так это всё вина мертвеца? Как удобно.
Он вздрагивает.
— Я понимаю, как это выглядит. И я должен был рассказать тебе всё по телефону. Но ты сказала, что ненавидишь меня, и я знал: если начну объяснять, ты просто бросишь трубку, и на этом всё закончится.
— Так и должно было быть, — выплёвываю я.
— Ты права. И у меня нет оправдания тому, что я приехал сюда. То есть ядействительно хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, но остальное… это было эгоистично. Я просто подумал, что если ты, может быть, узнаешь меня… если я смогупоказать тебе настоящего себя… — Его кадык дёргается.
Я смотрю на него.
— И что дальше? Что, по-твоему, должно было случиться, Грейсон?
— Может, ты бы не послала меня нахуй, когда узнала правду.
Долгие мгновения я молчу.
— Просто скажи мне ещё одну вещь.
— Что угодно. — Голос хриплый. — Спрашивай что хочешь.
— Сколько раз мы занимались сексом? Ты и я? Насколько глубоко вы увязли в этом вранье?
Его глаза расширяются — он явно не ожидал этого вопроса.
— Ноль. Мы с тобой никогда… Я имею в виду, это был бы первый раз…
Он замолкает. И я решаю не продолжать.
— Послушай, — говорит он, — я понимаю, насколько это может быть ошеломляюще, но там ещё так много всего. Я могу объяснить.
— Объяснить? Как? Свалив всё на
