Майкла? — Холодный шёпот ползёт внутри меня, напоминая обо всех секретах, которые хранил мой муж. Ноэто … Даже Майкл не опустился бы так низко. — Потому что, если это всё, что ты хочешь сказать, я не хочу это слышать.
Грейсон морщится.
— Но он...
— Ясно, — говорю я. — Убирайся.
— Мина, я...
— Нет. Убирайся. Это мой дом, и тебе здесь больше не рады, и клянусь, если ты не выйдешь за эту дверь прямо сейчас, я сама это сделаю. Я уеду обратно в Сигроув, и это будет последний раз, когда ты меня увидишь.
Краска сходит с его лица. Я попала в точку. В очень больную точку.
Я собираю силы, чтобы встать, и подхожу к одежде, разбросанной на полу. Я подбираю всё и швыряю к его ногам — вместе с ожерельем. Я больше не хочу к нему прикасаться.
— Одевайся и уходи.
— Я уйду, если тебе так нужно. Но, пожалуйста, Мина… — Из него вырывается ужасный, дрожащий выдох. — Возможно, ты не хочешь слышать это сейчас, но ты заслуживаешь знать всю историю.
— Похоже, я её уже знаю. — Я отворачиваюсь и плотнее закутываюсь в одеяло. — Ты лжец. И ты бросил меня четырнадцать лет назад. Конец. А теперь оставь меня в покое.
Он, должно быть, колеблется, потому что тишину нарушает лишь потрескивание огня. Но в конце концов, ткань скользит по коже. Кожа скрипит, когда он надевает куртку.
Это тянется вечность. Сто вечностей. Я не оборачиваюсь, чтобы увидеть, надевает ли он ожерелье. Я не хочу знать.
— Приходи ко мне, когда шок пройдёт. Пожалуйста. Я остановился в «Летучем голландце».
— Возможно, — говорю я лишь затем, чтобы он поскорее ушёл.
— Я буду ждать. — Он звучит разбитым, тлеющая раньше нотка в его голосе погасла. — Сколько бы времени ни понадобилось.
С этими словами он открывает дверь. Я не оборачиваюсь, просто смотрю в огромное окно. Я слышу, как резной гризли царапает крыльцо, потом скрежет ключа в замке.
Тяжёлые шаги глухо стучат по ступеням и исчезают. Во дворе фары разрезают темноту и гаснут.
Всё это время мои глаза не двигаются. Отражение пламени фонаря дрожит на стекле, но я всматриваюсь сквозь него, в дышащую тьму, где шепчутся деревья.
Сомневаюсь, что даже они смогут помочь мне на этот раз.
До
Мы хороним Пенни на заднем дворе, в том самом месте, где мы с ней любили лежать в солнечные летние дни, когда я расстилала плед для пикника и писала прямо на траве.
Сегодня не такой день. Он на редкость мрачный, даже для января, и тоскливая влага поблёскивает на свежевырытой земле её могилы. И всё же эта серость меня утешает, будто даже небо понимает, что должно плакать по ней.
Чего нельзя сказать о Майкле.
Он стоит молча, его рот — бледная, перекошенная линия. Дождь капает с его недавно остриженных волос и темнит накрахмаленный воротник, выглядывающий из-под плаща.
Он уже сказал мне, что ему странно устраивать похороны для собаки, поэтому я беру на себя обе роли — и священника, и скорбящей. Пока тучи над нами оплакивают её, я рассказываю о том, что Пенни провела девяносто процентов наших полутора лет вместе во сне; о том, как я любила её неуклюжий, гулкий выдох каждый раз, когда она укладывалась. О том, что я любила даже её ужасный запах. Я говорю о её обаянии с отсутствующими зубами и о том, как ждала момента, когда она, встречая нас дома, всегда поднимала одну лапу — словно в приветствии. И больше всего о том, как я благодарна, что мы смогли подарить ей хоть немного покоя в конце её жизни.
Майкл регулярно резко моргает. Я смеюсь и плачу одновременно, всё время гадая, означает ли его молчание, что он чувствует слишком много, или слишком мало.
Позже, за ужином, я говорю ему, что записала нас к Дарлин ещё раз.
Он кладёт вилку на стол, идеально перпендикулярно тарелке, будто даже здесь вычерчивает стены и углы.
— Зачем нам снова идти в приют?
— Чтобы найти нашу следующую Пенни. Ну, не ещё однуПенни, конечно. Было бы странно называть двух собак одинаково...
— Я не хочу другого питомца.
Я замираю, нахмурившись. — Что? Почему?
— Просто не хочу.
Я хмурюсь сильнее.
— Но Пенни была такой простой. С ней почти не было хлопот, кроме таблеток. И я всегда давала их сама. Разве ты по ней не скучаешь? Разве дом сейчас не кажется пустым?
— Скучаю, — признаёт он. — И кажется. Но я не хочу другую собаку.
Он снова принимается резать курицу под пармезаном на пугающе одинаковые кусочки.
Я смотрю, как поднимаются и опускаются его приборы.
— Ну же. Если ты собираешься полностью это запретить, хотя бы скажи почему.
Он вздыхает, и я знаю: если надавлю, ответа не будет вовсе.
Стиснув зубы, я вожу курицу по тарелке. Скрежет металла о фарфор заполняет тишину.
— Я просто не выношу, когда кто-то умирает, — наконец говорит он. — Когда меня оставляют.
Я замираю. — Даже собаки?
— Даже собаки.
Я откидываюсь на спинку стула, размышляя, что это на самом деле значит. Связано ли это с Лили и его братом или же он просто ненавидит перемены.
— Я понимаю, — говорю я. — Но можем мы хотя бы поговорить об этом? Может, не сейчас, а позже, когда всё будет не так свежо?
— Я правда не хочу.
Что-то мелькает в его глазах — растёртая до боли рана, вспыхнувшая и тут же исчезнувшая. Но этого достаточно, чтобы я поняла.
Слишком много. Он чувствует слишком много. И теперь, когда он не может уйти в бутылку, он отступит туда, где находит единственное утешение. Примерно через три, два…
Майкл сминает льняную салфетку рядом с тарелкой. — У меня ещё много работы. Тебе помочь с уборкой?
— Нет, спасибо. Но уже семь тридцать. Разве работа не может подождать?
— Мне правда нужно закончить, — говорит он. — Может, тебе станет легче, если ты выйдешь пробежаться?
И он уходит.
Убрав посуду, я выхожу в темноту. Я бегу, бегу и бегу. Удары резины об асфальт прочищают голову. Когда я возвращаюсь, Майкл ждёт у входной двери.
Он протягивает руку, пока я стаскиваю хлюпающие кроссовки.
— Пойдём. Я сделал тебе ванну. С пеной. И свечами. И ещё… я купил это давно. Просто ждал подходящего момента.
Он вкладывает мне в руку чёрную бархатную коробочку для украшений.
Я сглатываю колкость, готовую сорваться с языка, потому что узнаю это таким, какое оно есть: жест примирения. Извинение, не требующее неловких слов.
Я открываю
