крышку и у меня перехватывает дыхание. Внутри лежит изящное ожерелье с золотым диском, окаймлённым крошечными бриллиантами. В центре выгравировано имяПенни.
Я поднимаю взгляд, глаза наполняются слезами.
— Оно прекрасно.
— Я правда по ней скучаю, — говорит он.
Я киваю, зная: сейчас это всё, что он может дать. И этого достаточно. Должно быть достаточно.
С усталой улыбкой я застёгиваю ожерелье на шее и позволяю Майклу повести меня наверх. Пока он снимает с меня мокрую одежду и бросает её на плитку, я расстёгиваю пуговицы его рубашки.
В ванне я забираюсь к нему и позволяю его скользким пальцам направлять мои бёдра в ритме — медленнее обычного, чтобы не расплескать пену на пол. Всё это время я смотрю на его закрытые глаза, на сведённые брови. Словно он говорит со мной и голосом тоже, а не только телом.
Я говорю, что не хочу другую собаку, потому что мне слишком больно, говорит он мне без слов. Смерть Пенни ранила меня куда сильнее, чем я ожидал, и мне жаль, но я больше никогда не хочу переживать такую боль.
— Всё хорошо, — шепчу я, и он притягивает меня ближе. — Всё хорошо. Я понимаю. И я не буду давить.
Когда эта тёмная, всасывающая волна, наконец, проходит сквозь меня и дрожь утихает, я прижимаюсь к его груди, пока он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине. Вода в ванне остыла до тёплой, но мне всё равно. Я просто хочу остаться так.
— Мне жаль, — говорит он, уткнувшись губами мне в волосы.
— Мне тоже, — отвечаю я шёпотом.
— Тебе теперь лучше?
Я улыбаюсь, прижавшись щекой к его груди. — Всегда.
И это правда. Потому что к тому моменту, когда мы ложимся в постель и он притягивает меня к себе, мне кажется, будто в итоге у нас всё-таки состоялся разговор.
После
После признания Грейсона я не сплю. Или, если и сплю, то не могу этого понять — часы то растекаются, то сжимаются, и между ними нет никакой логики. Когда я впервые смотрю на телефон в 23:11, знакомые цифры вонзаются в меня злой красной ударной волной, но мгновение спустя экран уже показывает 03:12. Потом проходят часы, но очередное касание пальцем — и всего лишь 03:41.
Ничто не имеет смысла.
Грейсон и Майкл. Майкл и Грейсон. В голове они расплываются, сливаются — два разных мужчины, которых я принимала за одного. И всё же я не понимаю, как вообще могла не заметить разницу. Даже если я не знала, что они однояйцевые близнецы.
Я мечусь с боку на бок, не находя сна. Простыни скручиваются вокруг ног.
Боже. Неудивительно, что мне так и не удалось заставить Майкла раскрыться. Я годами пыталась. И снова, и снова. Я не отказывалась от своей миссии выжать кровь из камня4, потому что верила: однажды мне это уже удалось. Но человек, который вначале так много показывал ради меня, который сразил меня своей откровенностью, не был тем, за кого я вышла замуж. Пытаясь изменить Майкла, я с тем же успехом могла бы объявить войну океану.
Я думаю о том, когда они с Грейсоном поменялись местами.
По крайней мере это я могу примерно определить. Это случилось где-то тогда, когда Майкл… нет, Грейсон?.. попал в тюрьму. Уже тогда я заметила перемену. Просто неверно истолковала её причину.
А потом я годами винила Грейсона в той ссоре, из-за которой Майкл «изменился». Но на самом деле Майклникогда не менялся. Теперь я понимаю: он был поразительно последовательным, с того дня, как мы познакомились, и до самой его смерти. Тихий. Серьёзный. Измученный всем тем, что держал похороненным внутри.
Лёжа в темноте, я снова скатываюсь в бессвязные мысли. Так о чём же на самом деле была та ссора в Сиэтле? И как во всё это вписывается Лили? Кто её убил? Кто еёлюбил? Был ли это один и тот же человек?
В четыре тридцать я, наконец, сдаюсь. Веки ноют от усталости, но я откидываю одеяло, натягиваю халат и шаркаю на кухню, где включаю верхний свет. Анемичный свет окрашивает комнату в болезненно-зелёный оттенок и сообщает мне, что молотый кофе есть, а вот способа его заварить — нет. Френч-пресс уже упакован, и нехватка кофеина, помноженная на отсутствие сна, превращается во что-то, с чем я больше не могу бороться.
Я опускаюсь на холодный линолеум и плачу.
Меня накрывает приливной волной — горе по мужу, которого я так и не узнала по-настоящему; боль от того, что Майкл прожил жизнь, запертый за стеной молчания; ярость из-за утраченного доверия. Я оплакиваю все способы, которыми мы трое ранили друг друга, даже не пытаясь этого сделать.
И я плачу ещё и потому, что где-то под всем этим больная часть меня настаивает: мужчина, которого я любила почти половину своей жизни, ради которого я была готова сжигать здания и стирать города с лица земли, на самом деле вовсе не умер.
Я просто думала, что он умер.
Я ненавижу себя за то, что вообще способна сейчас сформулировать такую мысль.
Когда слёзы, наконец, иссякают, я поднимаюсь и бреду в гостиную. Вчерашний беспорядок всё ещё покрывает пол — фишки от «Монополии» разбросаны повсюду, бумажные тарелки неровной стопкой лежат у камина.
Меня накрывают воспоминания, пропитанные огненным светом. Я лежала вот здесь, на этом месте, когда Грейсон меня поцеловал. Когда он ко мне прикоснулся. А там я сидела, пока он объяснял. Пока пытался свалить всё это на моего...
Я резко отворачиваюсь и почти бегу в спальню, где сбрасываю халат и натягиваю одежду. Возвращаясь через гостиную, я смотрю только на входную дверь. Останавливаюсь лишь затем, чтобы схватить ключи от машины с кофейного столика.
На крыльце холод обрушивается на кожу. За деревьями корни неба розовеют от приближения дня. Трава покрыта каплями, которые преломляют звёздный свет, как крошечные ледяные шарики.
Но даже колдовская красота природы не может меня успокоить. Мне нужно двигаться, создавать расстояние между собой и хаосом в голове. И хаосом в гостиной тоже.
В машине я включаю печку на полную и выкручиваю стерео, пытаясь раствориться в надрывной кантри-балладе о мужчине и его погибшей собаке. Я еду в Миллбрук, надеясь, чтоGrounds for Dismissal уже открылся. Километр за километром двойная жёлтая линия жжёт мне глаза.
В городе улицы пусты, но сердце подпрыгивает, когда я вижу освещённые окна кофейни. Внутри я заказываю латте с фундуком и устраиваюсь в углу с телефоном.
