я оставил ее одну? Я зациклился на этом вопросе, ходил по кругу, понимая, что мучаю себя напрасно. Никто не мог знать, что так случится.
Да просто ты привык, что Таня всё делает сама. Не ноет, не ждет помощи, не жалуется.
Горькое чувство сожаления стиснуло изнутри, как будто в том, что произошло, был виноват только я. Я вспомнил, как я радовался, когда узнал, что Таня ждет ребенка. Сына. Моего сына. А потом… потом быстро привык и уже воспринимал ее состояние, как само собой разумеющееся.
Нужно было беречь! На руках носить. Потребовать, чтобы прекратила бегать в магазин, легла и лежала. Гуляла, ела творог с ягодами, выбирала одежки для малыша и смотрела в приложении, как он подрос за неделю.
У меня затряслись руки. Я преступник. Самый настоящий эгоист, который увлекся разборками с Юлей, воспитанием Кати, закопался по уши в работе, делал всё, что угодно, только не то, что должен делать мужчина, чья женщина носит ребенка. Его ребенка.
Несколько раз я пытался заговорить с кем-то из медицинского персонала, меня слушали вскользь, всем видом показывая, что до меня им нет никакого дела. Я путался, объяснял, но меня осаждали коротким: ждите!
И я покорно опускался на холодное металлическое сиденье, как пес, которого оставил хозяин, приказав ждать. Домой уехать боялся. Казалось, стоит только покинуть это пропахшее лекарствами и дезинфицирующими средствами место, как ситуация выйдет из-под контроля и случится непоправимое.
Перед глазами так и стояла лужица крови, которая пропитала всю юбку, лизнула ремешок босоножек и застыла кривым потеком на щиколотке.
К утру задремал, неуклюже привалившись в угол. Очнулся оттого, что меня трясли за плечо.
– Вы родственник Ковалевой?
Я вскочил и, не обращая внимания на боль в затекшей шее, прохрипел:
– Да, я. Я ее муж. Как она?
Через полминуты, сжав пальцами переносицу, затряс головой:
– Подождите, подождите… Я ничего не понял. С ней всё в порядке? А ребенок?
Женщина-врач замолчала, и я испугался, что сейчас она развернется и уйдет.
– Давайте присядем, - мягко сказала она и потянула меня к креслу.
Села боком, поджав ноги в зеленых брюках. На ногах у нее были белые округлые тапочки.
– Вследствие падения и травмы живота у вашей супруги произошла полная отслойка плаценты, - медленно заговорила она. – У плода развилась гипоксия. Но в первую очередь создалась угроза жизни матери. Поэтому мы применили экстренное кесарево сечение. Ребенок 800 граммов, мальчик, он находится в отделении реанимации и интенсивной терапии.
Сердце сбилось с ритма, я тихо выдохнул и неуверенно переспросил:
– Так значит всё хорошо? Таня поправится? А ребенок… он ведь дышит, он жив…
По лицу врача пробежала тень, она отвела глаза и сжала мне руку.
– О ребенке будете узнавать в отделении. Это не моя компетенция. Он подключен к ИВЛ, сейчас очень хорошие возможности выхаживания, но заранее ничего предсказать невозможно. Глубокая недоношенность. Неонатологи делают всё, что нужно. У нас работают профессионалы.
Состояние вашей супруги сейчас стабильное, пока она в реанимации, но скоро ее переведут. Однако во время операции хирурги не смогли остановить кровотечение, поэтому пришлось пойти на радикальные меры.
Она замолчала, а я, еще ничего не понимая, ждал уточнений. Какие еще меры? Ведь всё хорошо. Таня вне опасности, ребенок под наблюдением. Пять лет назад у Тимура с работы жена тоже раньше времени родила. Пугали диагнозами, слепотой, а вырос такой шустрик. Они заезжали как-то в салон, я сам видел его пацана. Нормальный ребенок. Даже не подумаешь, что с ним было что-то не то. Сейчас возможности у медицины есть. Не позапрошлый век на дворе.
– Вашей жене была проведена гистэроктомия. Матку пришлось удалить. Это было необходимо, чтобы спасти жизнь пациентки.
Еще несколько секунд я смотрел в чуть уставшее лицо женщины. В ее глазах было сочувствие.
– Поверьте, если бы был хоть один шанс, его бы использовали. Но речь шла о жизни и смерти.
Я кивнул, проведя сухим языком по губам, поискал глазами кулер. Но откуда ему взяться в обычной больнице?
– У вашей супруги уже есть ребенок. Я посмотрела в карте. Постарайтесь принять ситуацию, - она похлопала меня по руке и встала.
– Когда я смогу ее увидеть?
– Это решит лечащий врач.
– И что сейчас делать, доктор? – вопрос прозвучал беспомощно и как-то по-детски.
– Ждать, - уверенно ответила она. – Верить в малыша. И… молиться. Простите, мне пора.
Она попрощалась и бесшумно пошла к белым дверям, а я всё смотрел вслед, гадая, как так вышло, что снаряд дважды попал в одну воронку. Сначала Юля, теперь Таня. Огляделся, скользнув взглядом по развешанным на стенах плакатам, больше здесь делать нечего.
Я ускорил шаг. Срочно захотелось выйти на свежий воздух. Понимая, что голова гудит от недосыпа, завернул в первую попавшуюся кофейню. Забрав кофе, сел в машину. Сделал глоток и откинулся на подголовник с закрытыми глазами. Поймал смутное ощущение, что жизнь изменилась, но что с этим делать, я не знал.
Глава 58
Глава 58
Юлия
Не звони. Не надо, - уговаривала я себя. Палец нерешительно завис над контактом. Что ты хочешь услышать? Подтверждение? Горан не стал бы придумывать. Тогда зачем?
Я опустила руку с телефоном. С мамой разговаривать бесполезно. Она переведет тему, начнет жаловаться на болезни, а потом сделает вид, что вообще не понимает, о чем идет речь. Да и смысл упрекать ее. Чтобы что? Пристыдить, пролепетать, что со мной так было нельзя? Ну да, ну да… Это после того, как меня сослали к тете Лене. Спрятали, будто прикрыли картиной грязное пятно на обоях.
Но я хочу знать, как меня обманывали. Куда пропадали письма Горана. Что вообще происходило за моей спиной?
– Алло, - прокуренным голосом ответил Толяша. – Юлька? Мать не отвечает, что ли? Так у нее процедуры какие-то…
– Толяша, скажи, тебе пять тысяч рублей нужны. Прямо сейчас я переведу, если расскажешь, как ты и мама делали всё, чтобы я не встретилась больше с Гораном.
Толяша откашлялся и замолчал. Но я не собиралась отступать. Ничего, жадность победит. Эти пять тысяч он наверняка спустит в игровых автоматах, куда бегает при каждом удобном случае. Прячется от матери, пенсию снимает и бежит.
– Я не помню ничего… - забормотал Толяша. – Сто лет прошло. Чего это тебе приспичило? У матери спроси. Я тут при чем?
– Пять тысяч.
