порядке. Не поддавайся этому.
Но я уже выскальзываю из-под него, вставая на трясущиеся ноги, чтобы избежать правды.
— Только не ты, — повторяю я снова и снова, не сводя глаз с его раны и пятясь назад, пока не врезаюсь в дерево. В памяти воскресает последний вздох Бенуа, и зрение начинает плыть. Рыдание разрывает мою грудь. — Пожалуйста. Только не ты, Орион, только не ты. Я не могу. Я не могу потерять тебя.
Он прижимает меня к коре, пряча от страшного, жестокого мира. Одна рука обвивает мою талию, вторая обхватывает голову на стволе дерева, не давая убежать.
— Луна, хватит. Я здесь.
— Ты ранен, ты ранен, ты ранен, — задыхаюсь я, сгибаясь пополам и вцепляясь в его футболку так, будто могу удержать его в этом мире, пока мое тело корчится в агонии, пробирающей до глубины души. — Что, если и ты умрешь? Я не могу тебя потерять. Я не могу, Орион, просто не могу. Пожалуйста. Не о-оставляй меня.
Он тихо ругается и прижимает меня крепче к себе, заставляя выпрямиться.
— Ну, Луна? Ну, ну, ну. Послушай, — он обхватывает мою голову, вынуждая посмотреть вверх, и нависает надо мной, становясь всем, что я вижу. — Послушай меня, детка, — велит он, слегка встряхивая меня так, что я всхлипываю. Его руки у меня на талии и затылке сжимаются сильнее, голос ожесточается. — Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Клянусь. Хорошо?
Он стряхивает с плеч куртку и отбрасывает ее в сторону и одной рукой снимает футболку через голову, отправляя вслед за курткой. От вида кровавой раны я начинаю рыдать еще громче.
— Нет! — я пытаюсь вывернуться, но он перехватывает мою руку и прижимает ее к порезу, что рассекает надвое его родимое пятно в виде черепа.
Кровь согревает мою руку, а его хватка на талии заставляет меня стоять прямо.
— Почувствуй меня, Луна. Я жив. Мы оба живы.
Мой взгляд останавливается на наших руках, и я чувствую биение его сердца, быстрое, но сильное. Кровь не льется сквозь мои пальцы, как должна была бы из глубокой раны. Она и правда перестала идти?
Я замираю, вопросительно поднимая на него глаза. Он отводит мою ладонь в сторону, показывая разрез поверх самого толстого места на шраме в верхней части черепа.
— Плохо целился, — говорит он. — А я — везучий. Удар был неглубокий, и шрам меня спас.
Его печальная улыбка уступает место решимости, от которой темнеет его взгляд и сжимается челюсть.
— Я здесь и никуда не уйду.
— Ты здесь, — мой голос надламывается от вида того, как багровые ручейки струятся по буграм и впадинам его мышц, когда те сокращаются от каждого вздоха. Их не столько, чтобы они угрожали жизни. В конце концов, они означают, что он все еще жив.
Прежде чем я снова встречаюсь с ним взглядом, надежда вместе с какой-то дикой потребностью оседает глубоко внутри меня.
— Ты здесь.
Он кивает и повторяет ровным голосом:
— И я никуда не денусь.
Дождь смывает грязь с наших тел, оседает тяжелыми каплями у меня на ресницах, когда я наконец по-настоящему его вижу. Вижу искренность его клятвы, адреналин, все еще поглощающий нас обоих.
Его отчаяние.
Его голод.
Его желание.
Я вздрагиваю. Я настолько на одной волне с ним, а он со мной, что я буквально вижу, чувствую момент, когда все меняется.
Его ладони до боли сжимают мою талию и руку, будто мы движемся в танце. Я радостно приветствую эту боль, потому что она значит две вещи.
Он жив.
И я тоже.
— Покажи мне, — я прикусываю губу, позволяя собственному желанию отразиться на лице, прежде чем умоляю: — Пожалуйста. Покажи мне, что мы живы.
Его челюсть дергается. Потом, выругавшись на выдохе, он отпускает меня и пятится к небольшому выступу земли, покрытому мхом. Его руки сжимаются и разжимаются, пока наконец он не запускает их в волосы и не сжимает затылок. Кажется, будто каждая мышца в его теле сопротивляется тому, как он сдерживается, а его горящий взгляд раздевает меня донага, поднимая завесу над всем, что я скрывала всю свою жизнь… и остается полным желания.
Когда он выдыхает через нос, опускает сжатые в кулаки руки и наконец начинает говорить, мое сердце бешено колотится.
— Я не смогу быть нежным. Не сейчас, — рычит он. — Не когда я ждал тебя так охуенно долго, и в итоге чуть не потерял.
Он почти подрагивает от чего-то, что темнее гнева, глубже похоти. Чего-то знакомого, потому что чувствую то же самое.
— Я не хочу твоей нежности, — отвечаю я. — Мне нужна твоя ярость.
— Блядь, — его челюсть сжимается, потом он качает головой. — Ты сама напросилась, маленькая птичка.
Он подается вперед, его взгляд прикован к моей груди. Его пальцы скользят по верху моего промокшего лифа, прежде чем он подхватывает его обеими руками. Одним резким движением он разрывает лиф пополам, и моя грудь открывается холодным струям дождя. Я вскрикиваю:
— Орион!
— Тише, — его взгляд скользит от меня к покрытой мхом земле и обратно. — Повернись.
Я сглатываю, сердце грохочет, как гром. Медленно, с кружащейся от предвкушения головой, я поворачиваюсь.
— Хорошая девочка. А теперь на колени.
— Ч-что? — мое сердце замирает. Я пытаюсь обернуться, но его рука обхватывает заднюю часть моей шеи.
— Я сказал… — его голос звучит как теплый, властный рокот в моем ухе. — На колени, жена.
У меня перехватывает дыхание. Страх смешивается с адреналином и безрассудной жаждой. Прежде, чем я успеваю сдвинуться, он ведет меня, пока я не упираюсь коленями в мягкий мох.
Он отпускает меня, и через секунду сзади слышится позвякивание его ремня, мокрая кожа скользит с шипением. Когда я осмеливаюсь оглянуться назад, он пожирает меня взглядом, дрожащими пальцами расстегивая ширинку. Трясущимися руками он снимает джинсы вместе с боксерами, выпуская на свободу уже ставший длинным и твердым член. Он обхватывает его рукой, один раз проводит по всей длине, с силой сжимая влажную головку.
Потом он встает на колени позади меня, жар его тела чувствуется в паре дюймов от меня, заставляя мою кожу покрыться мурашками. Он снова обхватывает мой затылок, мягко сгибая меня вперед, пока мои ладони не погружаются во влажную землю. Я вдыхаю ее запах, а Орион отводит в сторону мои мокрые локоны, открывая татуировку в виде черепа наверху моей спины и заставляя меня вздрогнуть.
Он слегка поворачивает мою голову, держа за подбородок, ровно настолько, чтобы я могла его видеть.
— Я поймал тебя, моя безрассудная маленькая птичка, — его глаза темнеют от порочного голода. — Теперь ты от меня
