и придумывай! Чтобы Егора в этом классе не было!
В груди разрастается что-то огромное и холодное. Я пытаюсь вдохнуть, но воздуха нет.
— Всё, — резко бросает он. — Мне идти надо. Она там сидит. Я позвоню.
Шорох. Он убирает телефон.
Я должна отойти. Я должна вернуться на кухню и сделать вид, что ничего не слышала. Но ноги не двигаются. Я стою как вкопанная в двух шагах от двери ванной.
Рука, сжатая в кулак, мелко дрожит. В этой руке я почему-то всё ещё сжимаю чайную ложку. Ту самую, которой размешивала чай.
Ложка падает на пол.
Звук в тишине коридора звучит как выстрел.
Дверь ванной распахивается мгновенно.
Матвей стоит на пороге. Руки мокрые, с них на пол капает вода. Лицо белое, как полотно. Глаза круглые, зрачки расширены.
Мы смотрим друг на друга.
Я вижу, как до него доходит. Он слышал стук. Он открыл дверь. Он видит меня. Он понимает, что я стояла здесь. Что я все слышала.
Тишина висит между нами такая плотная, что её можно резать ножом.
— Вера, — говорит он наконец. Голос севший, чужой. — Я… я всё объясню.
Глава 6
Вера
Я смотрю на своего некогда любимого мужа и поражаюсь тому, что он говорит. Как можно объяснить то, что у тебя уже восемь лет есть другой ребенок, другая женщина? Это невозможно объяснить, но я все же решаюсь спросить.
— И как ты всё объяснишь?
— Вера, — начинает он, и его голос хриплый, будто он только что вышел не из ванной, а переплыл море. — Послушай. Это не то, что ты думаешь. Это было давно, я даже не помню...
— Ты не помнишь, как спал с другой? Или как у тебя появился сын? — перебиваю я. Голос звучит глухо, будто из бочки.
— Нет. Я не об этом. Я помню, что он есть. Давай пройдем на кухню, — говорит он. — Сядем и спокойно поговорим.
Он проходит мимо и направляется на кухню, размахивая руками.
— Но это было почти девять лет назад, Вера! Ты была беременна Аней, у тебя было сложное положение. Ты лежала в больнице на сохранении, я был один, я не знал, что делать, как тебе помочь, а она... она просто оказалась рядом. Один раз. Один грёбаный раз!
Я смотрю на него. Он мечется по кухне, натыкается на стул, поправляет его, снова ходит. Красивый, уверенный мужчина, который только что рассыпался на моих глазах.
— Один раз, — повторяю я. — И после этого одного раза ты восемь лет содержал ребенка и его мать? Оставлял им свой номер для экстренной связи? Приезжал к ним?
Он останавливается. Смотрит на меня, и в его глазах читается смесь страха и раздражения.
— Я не приезжал к ним! — его голос срывается на фальцет. — Я помогал деньгами. Просто деньгами. Она сказала, что ребенок мой, я сделал тест, и это подтвердилось. Я не мог бросить своего ребенка, Вера! Ты бы хотела, чтобы я бросил своего ребенка?
— Я бы хотела, чтобы у моего мужа не было тайного ребенка! — я подхожу чуть ближе к нему, и голос внезапно срывается. — Я бы хотела, чтобы ты сказал мне об этом восемь лет назад! Чтобы я знала, с кем живу, кому доверяю, кому я безвозвратно отдавала свои годы!
— Я боялся тебе сказать! — он тоже повышает голос. — Ты была в депрессии, ты едва держалась, я думал, это тебя добьет!
— И ты решил добить меня сам своим молчанием?!
— Вера, тише, Аню разбудишь!
Я замираю. Прислушиваюсь. Из детской не слышится ни звука.
Смотрю на Матвея. Он стоит напротив, тяжело дышит, лоб блестит от пота. Рубашка выбилась из брюк, галстук съехал набок. Таким растерянным, испуганным и жалким я его никогда не видела.
— Тише? Ты врал мне восемь лет о том, что у тебя есть ребенок, а я должна сейчас быть тише? Может, я еще должна промолчать? Закрыть глаза и сделать вид, что ничего не случилось?
— Слушай, Вер, давай без громких слов. Ну ошибся. Ну бывает. Я же мужик, в конце концов.
Я смотрю на него. На человека, с которым растила детей. Который клялся мне в любви каждую ночь.
— Ты мужик, — киваю я. — И поэтому у тебя есть право пойти налево?
— Я не сказал, что у меня есть право ходить “налево”. Я сказал, что так бывает, — он начинает раздражаться. — Вера, ну что ты как маленькая? Ты думаешь, я первый такой? Ты думаешь, вокруг все живут по учебнику морали?
— Я думала, что мы живем не по учебнику морали, как ты говоришь. А как минимум, уважая друг друга.
Он вздыхает, трет переносицу. Ему надоел этот разговор. Ему надоело оправдываться.
— Хорошо. Я тебя услышал. Давай к делу. У меня есть сын. Ему восемь лет. Он не виноват ни в чем. Я его содержу, я помогаю Насте, я участвую в его жизни, но… это не отменяет того, что я
