Это ничего не значит.
Я смотрю на него.
— Костя Громов?
— Да. Я тебе о нем не рассказывал, наверное. Поставки оборудования.
— А фамилия у ребенка — Громов. Совпадает. Удобно.
— Ну да, — он кивает уже чуть увереннее. — Я ж говорю, что он его отец. А что такого? Я хотел помочь человеку. Вера, ну правда, это просто рабочий момент.
Я молчу. Просто смотрю ему в глаза.
Он выдерживает мой взгляд секунд пять. Потом отводит глаза в сторону, поправляет часы на запястье.
— Матвей, — говорю я тихо. — Я звонила по этому номеру.
Он замирает.
— Я разговаривала с Настей. С Анастасией Сергеевной Громовой. С матерью Егора.
Тишина. Воздух становится плотным.
— Она сказала мне…, — я задыхаюсь, слова приходится выталкивать из груди силой. — Она сказала, что отец ребенка, который перевелся к нам в школу, именно ты. Что это у вас с ней сын. Не у твоего друга, коллеги или еще кого-то, а у тебя. С ней. Сын. И ему уже восемь лет.
Матвей сидит неподвижно. Я вижу, как ходят желваки на его скулах. Как пальцы сжимаются в кулак на столе.
Секунда. Две. Пять.
— Это бред, — говорит он наконец. Голос низкий, с хрипотцой. — Полный бред, Вера. Ты хоть сама понимаешь, что несёшь?
Я молчу. Я слишком хорошо его знаю. Эта интонация — первая линия обороны. Нападение через отрицание.
— Ты поговорила с какой-то женщиной по телефону, — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — И сразу поверила ей? Какая-то Настя, сын, восемь лет... Вера, это же смешно. Мало ли кто что скажет?
— Она указала номер отца ребенка для экстренной связи, — мой голос звучит как скрежет металла. — И когда я стала его вводить, то телефон показал: “любимый муж”. Твой номер, Матвей. Номер, который она оставила в школе, на случай, если она не сможет ответить — твой номер. Твой. И ничей другой.
— Совпадение! — он всплескивает руками, и я замечаю, что у него дрожат пальцы. — Ну бывает же! Телефон глючит, база данных сбилась, возможны сотни вариантов! Ты адвоката наняла, детектива или как? Откуда такая уверенность в том, что я его отец? Ты даже не разобравшись, уже приговорила меня к казни.
Я смотрю на него. Он мечется взглядом по кухне. По пирожным, по чашке с моим чаем, по своим рукам. Он не знает, куда деть руки. В итоге он просто сцепляет их в замок. Затем разжимает и снова сцепляет.
— Матвей.
— Что? — он вскидывается. Слишком резко.
— Ты потеешь.
Он инстинктивно проводит ладонью по лбу. Лоб сухой. Я соврала. Просто чтобы посмотреть на его реакцию. Реакция — паника в глазах, которую он пытается спрятать за злостью.
— Прекрати, — цедит он сквозь зубы. — Ты играешь в какие-то игры. Устала, перенервничала. Давай ты выпьешь чаю, съешь пирожное, а завтра всё встанет на свои места.
Он встает, резко отодвинув стул. Скрежет железных ножек по полу заставляет вздрогнуть.
— Я пойду руки помою, — бросает он, не глядя на меня. — Потом чай попьем с пирожными и спокойно поговорим. Как взрослые люди.
Он выходит из кухни. Я слышу его шаги по коридору, щелчок выключателя в ванной, шум воды.
Сижу неподвижно. Смотрю на пирожные. Красивая коробка, перевязанная бечевкой. Он специально заехал. Запомнил. Купил.
Вода в ванной всё ещё шумит.
Странно. Он никогда не моет руки дольше тридцати секунд.
Я прислушиваюсь. Сквозь шум воды пробивается его голос. Приглушенный, но различимый. Он говорит с кем-то по телефону.
Встаю. Ноги не слушаются, но я делаю первый шаг. Выхожу в коридор. В ванной горит свет, дверь прикрыта неплотно.
Я сперва не разбираю слов, только интонацию. Злую, шипящую. Так он разговаривает с провинившимися поставщиками. Или с персоналом, который не перестает совершать ошибки.
Подхожу ближе.
— …ты совсем идиотка? — шипит он. — Я же просил тебя! Я же сказал, чтобы ты подала документы в частную школу. Что я всё оплачу! Нахрена ты притащила нашего сына именно в эту школу?!
Пауза. Он слушает.
— В смысле “это лучший вариант”? Слушай, мне плевать, лучший или нет! Моя дочь там учится! Ты охренела?
Ещё пауза.
— Не знала? — теперь в его голосе появляется что-то звериное, хищное. — А думать головой не пробовала, когда в эту школу его записывала! Я тебе чётко объяснил: никаких пересечений. Никаких!
Я стою под дверью. Мир перед глазами приходит в движение. Плитка на полу начинает вращаться, стены расплываются.
— Сделай что-нибудь, — продолжает шипеть Матвей. — Переведи его. Завтра же. Скажи, что ошиблась, что документы не туда подала. Не знаю. Придумай что-нибудь. Ты же умная, ты же мать, вот
