честь эклер.
— Надеюсь, не с ядом.
— Не обещаю.
Глава 4
Домой я вернулась с выражением лица, которое дети обычно называли «мама сейчас либо испечёт пирог, либо кого-то похоронит». Чаще всего пирог. Но в тот день шансы были примерно равны.
На кухне пахло корицей, яблоками и чем-то ещё — тревогой, разумеется. Она в последние сутки поселилась в доме как дальняя родственница без обратного билета: вроде сидит тихо, а место уже заняла.
Я поставила сумку на стул и только тогда заметила, что на столе лежит лист ватмана, баночка с гуашью, три яблока, моток бечёвки, детские ножницы, зелёная ткань и Жозефина.
Жозефина лежала посреди композиции так, будто это был алтарь, а она — жертва модернистского искусства.
— Что здесь происходит? — спросила я.
Из гостиной вылетел Матвей.
— Мы делаем мне костюм дерева!
— Мы? — уточнила я.
Следом появилась Вера, вся в блёстках, как будто только что подрабатывала феей на детском корпоративе.
— Я дизайнер. Он сырьё.
— Спасибо, — мрачно сказал Матвей.
Я медленно сняла пальто.
— А яблоки зачем?
— Для реалистичности, — объяснил сын. — Я буду осеннее дерево с внутренним конфликтом.
— Папина линия, — пробормотала я.
Игорь в этот момент вошёл в кухню и замер. Он выглядел раздражённым, собранным и подозрительно гладким. Слишком гладким. Иногда мужчины врут так активно, что начинают выглядеть как новые чайники — блестят, но кипят внутри.
— Ты поздно, — сказал он.
— А ты внезапно интересуешься моим графиком? Как мило.
Он скользнул взглядом по детям, по столу, по Жозефине, потом снова на меня.
— Я просто спросил.
— Конечно.
— Нашла брачный договор?
— Ещё не искала.
— Почему?
— Потому что у меня, Игорь, работа. И дети. И дерево с яблоками. А ты, как я вижу, неплохо справляешься с семейной жизнью без моего участия.
Матвей просиял:
— Да! Папа уже три раза сказал, что он «вообще-то не это имел в виду», когда Жозефина украла бечёвку.
— Она не украла, — возразила Вера. — Она внесла художественную коррективу.
Я погладила собаку по голове. Та закрыла глаза от счастья.
— Умница. Хоть кто-то в этом доме работает от души.
Игорь сжал челюсть так, что я почти услышала скрип. Прекрасно. Пусть привыкает.
До ужина атмосфера в доме напоминала сдержанный вальс на краю извержения. Я помогала детям вырезать листья из зелёного фетра, одновременно прокручивая в голове всё, что узнала от Алексея. И чем больше думала, тем сильнее во мне крепло не отчаяние, а какая-то ледяная собранность. Если мужчина годами привыкал, что ты добрая, это его проблема. Особенно когда он внезапно узнаёт, что у доброты есть дальний родственник — стратегическое мышление.
К шести приехала моя мать. Без предупреждения, конечно. Мать вообще считала предупреждение формой ненужной вежливости, придуманной людьми с неустойчивой психикой.
Она вошла в дом так, будто лично его покупала: в бежевом пальто, с идеальной укладкой, губами цвета «я многое прощала, но зря» и пакетом, из которого торчала петрушка.
— Я принесла курицу, — объявила мама. — Потому что, если опять доверить ужин Игорю, у детей будет гастрономическая травма.
— Бабушка! — завопили дети.
Мама расцеловала обоих, стряхнула с Веры блёстки, критически осмотрела стол с деревом и спросила:
— Это что? Театр бедствия?
— Это искусство, — холодно ответила Вера.
— Похоже.
Мама повернулась ко мне и прищурилась. Этого прищура я боялась с шестнадцати лет. Он означал, что она уже всё заметила и сейчас начнёт копать, пока не дойдёт до нефти.
— Что с лицом? — спросила она.
— Лицо на месте.
— Глаза не на месте. Они у тебя как у женщины, которая либо подаёт на развод, либо собирается.
Я взяла у неё пакет с курицей.
— Мам, может, ты хотя бы снимешь пальто, прежде чем начнёшь пророчествовать?
— Может. Но сначала скажи: он что, всё-таки завёл себе эту… как её… консультацию?
Я медленно повернулась.
— Откуда ты вообще…
Мама фыркнула.
— Алина, я двадцать пять лет была замужем. Я по запаху мужской самоуверенности определяю, когда там замешана женщина, деньги или внезапная глупость. А у твоего Игоря, судя по морде, всё сразу.
Игорь как раз вошёл в кухню и застал последние слова.
— Добрый вечер, Тамара Николаевна, — сказал он с выражением человека, которого вежливость уже физически утомляет.
— Ну, не такой уж и добрый, если разобраться, — ответила мама.
Я чуть не зааплодировала.
— Мам, — предупредила я.
— Что «мам»? Я молчу. Я просто наблюдаю. И пока наблюдения неутешительные.
С этими словами она принялась разделывать курицу так, будто представляла на её месте определённого зятя. Готовка с мамой всегда была особым жанром близости и войны одновременно. Она всё делала красиво, быстро и с лёгким осуждением пространства. Чеснок у неё не просто резался — дисциплинировался. Лук не жарился — воспитывался. Тесто не раскатывалось — убеждалось.
Через полчаса кухня пахла уже не тревогой, а серьёзной домашней едой: курицей, тимьяном, сливочным маслом, яблоками, печёным чесноком и картофелем с розмарином. Запах был такой, что даже Федор перестал презирать мир и сел у духовки с видом паломника.
Игорь пытался держаться нормально, но я замечала всё. Как он поглядывает на телефон. Как вздрагивает от уведомлений. Как раздражается, когда дети перебивают. Как будто весь наш дом стал мешать ему не просто жить, а поддерживать какую-то внешнюю картинку.
— Пап, — вдруг спросил Матвей, привязывая к костюму дерева яблоко, — а ты бы смог жить один?
На кухне стало тихо. Даже мама перестала стучать ножом.
Игорь кашлянул.
— С чего такой вопрос?
— Ну… просто. Деревья часто стоят одни. Я вхожу в образ.
— Матвей, — сказала я, — ты иногда пугающе метафоричен.
Сын кивнул.
— Я знаю. Это мой дар.
Игорь натянуто усмехнулся.
— Конечно, смог бы. Взрослые люди вообще много чего могут.
Я встретилась с ним взглядом.
— Некоторые только воображают, что могут.
Он ничего не ответил. Но я видела: попала.
Глава 5
В воскресенье мы поехали на юбилей деда. Если существует особый вид семейного испытания, созданный для проверки нервной системы, то это не развод и не ремонт. Это юбилей родственника в частном доме, куда съезжаются три поколения, четыре клана обид, пятнадцать салатов и одна такса, убеждённая, что праздник устроен лично в её честь.
Дед Игоря, Аркадий Петрович, отмечал восемьдесят лет. Возраст, в котором приличные люди либо уже становятся тихими мудрецами, либо окончательно разрешают себе говорить всё, что думают. Дед выбрал второе и жил в этом жанре с искренним удовольствием.
Невысокий, сухой, как старый орех, с цепким взглядом, серебряной тростью и усами, которые держались так бодро, будто подписали контракт с молодостью.
