было обнулить? Мои двадцать лет, мой дом, мои дети, моя жизнь — это всё, по-вашему, что? Декорации? Фон? Место, откуда вы собираетесь вынуть мужчину, как тарелку из буфета?
У неё задрожала нижняя губа. И, странное дело, это не принесло мне облегчения. Чужие слёзы редко лечат.
— Я не хотела… — прошептала она.
— Хотели. Всё вы хотели. И его хотели. И ребёнка решили оставить. И ко мне пришли. Не надо сейчас делать вид, что вас ветром сюда занесло.
Она подняла на меня глаза — и в них была не наглость, как я ожидала, а отчаяние.
— Я люблю его.
Эта фраза должна была, наверное, что-то объяснить.
Но она только добила.
Я смотрела на неё и думала о том, как часто женщины прикрывают любовь телами других женщин. Как будто если чувство большое, то ему можно многое простить. Как будто любовь — это индульгенция на чужую боль.
— А я, по-вашему, нет? — спросила я тихо.
Она ничего не ответила.
В этот момент хлопнула калитка.
Шаги. Быстрые. Мужские.
Я даже не обернулась сразу. Уже знала, кто это.
Андрей появился на веранде запыхавшийся, с мокрыми волосами, в распахнутой куртке. Видимо, Лиза всё-таки написала ему или позвонила ещё раз. Или он сам почуял, что правда решила больше не сидеть по углам.
Он увидел нас обеих — и лицо у него стало таким, как у человека, который вошёл в комнату и обнаружил там собственный пожар.
— Вера…
— Отлично, — сказала я. — Все в сборе.
Лиза сделала шаг назад.
Андрей посмотрел на неё с такой смесью злости и паники, что мне стало почти любопытно. Вот он. Мой муж. Человек, с которым я делила постель, деньги, болезни детей, похороны родителей, Новый год, кредиты и последнюю котлету. И вот сейчас он стоял между нами не мужчиной, не главой семьи, не защитником, а слабым местом.
— Что она здесь делает? — спросил он.
Я повернулась к нему.
— Не она. Ты. Что. Ты. Сделал.
Он провёл рукой по волосам. Промолчал.
И в этом молчании было всё.
Не «ты всё не так поняла».
Не «это ошибка».
Не «она врёт».
Ничего.
Только его опущенные глаза.
Только мой брак, рухнувший в одну секунду так тихо, что снаружи даже не осыпалась штукатурка.
— Это правда? — спросила я.
Он поднял взгляд. На меня. И этого взгляда мне хватило раньше ответа.
— Вера…
— Это правда?
— Я хотел сам сказать.
Я ударила его.
Не сильно. Ладонью по щеке. Не для боли — для звука.
Хлёсткий, короткий звук разнёсся по веранде, как выстрел стартового пистолета, после которого жизнь побежала уже в другую сторону.
Лиза вскрикнула.
Андрей не отшатнулся. Только медленно повернул голову обратно.
— Не смей, — сказал он тихо.
И вот тогда я поняла, что жалости у меня не осталось.
— Это ты не смей, — ответила я. — Не смей стоять здесь и делать вид, что у тебя ещё есть право говорить мне, что можно, а что нельзя. Вон из моего дома.
— Вера, давай не при ней.
— О, правда? Тебе неловко? Как жаль. А мне вот уже почему-то нет.
— Нам надо поговорить спокойно.
— Спокойно? — Я улыбнулась так, что заболели скулы. — Спокойно ты будешь обсуждать график свиданий с детьми у юриста. А сейчас — вон.
Лиза всхлипнула:
— Я не хотела…
— А вас я вообще не спрашивала, — оборвала я. — Уходите оба.
— Вера… — Андрей шагнул ко мне.
— Не подходи.
Голос у меня был такой, что он остановился.
В дверях дома появился Глеб.
Маленький, босой, с машинкой в руках.
— Мам?
У меня оборвалось сердце.
— Иди в комнату, — сказала я, не оборачиваясь.
— Почему вы кричите?
Андрей рванулся к нему.
— Сынок…
— Не трогай его! — Я заслонила собой дверь так резко, что Арчи, до этого молча стоявший у стены, глухо рыкнул.
Глеб смотрел на нас круглыми глазами. Потом на Лизу. Потом снова на отца.
И я поняла: вот оно. То мгновение, после которого у ребёнка уже никогда не будет прежнего мира.
— Матвей где? — спросила я почему-то.
— Я здесь, — донеслось с лестницы.
Он стоял чуть выше, мертвенно бледный, с тем лицом, которое бывает у подростков, когда они за одну минуту становятся старше на несколько лет.
— Уведи брата, — сказала я.
Матвей не спросил зачем. Просто подошёл, взял Глеба за плечи.
— Пошли.
— Но…
— Пошли, Глеб.
Младший заплакал сразу. Без звука сначала, открытым ртом, как дети плачут от непонимания. И это было страшнее крика.
Андрей дёрнулся к ним.
— Глеб…
— Не смей! — Я сама не узнала свой голос. — Не смей сейчас делать из себя отца года! Вон отсюда! Оба!
Лиза прижала ладонь ко рту. Андрей стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто только сейчас понял масштаб того, что натворил.
Поздно.
Слишком поздно.
— Я заберу вещи, — сказал он наконец.
— Нет. Сейчас ты уйдёшь так. За остальным придёшь, когда меня не будет дома. Или я выставлю на крыльцо.
— Вера, ты не в себе.
— Зато ты, я смотрю, образец здравомыслия.
Он сделал ещё одну попытку:
— Дети не должны это видеть.
— Ты об этом надо было думать раньше. До того как сунул член не туда.
Лиза закрыла глаза. Андрей побледнел.
Хорошо. Пусть. Хоть кому-то сегодня будет так же больно, как мне.
— Уходи, — повторила я.
И он ушёл.
Не геройски. Не хлопнув дверью. Не сказав ничего умного и страшного.
Просто ушёл. Под дождь. К беременной любовнице. С лицом человека, который всё ещё надеется, что как-нибудь потом это можно будет объяснить.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди веранды и не могла вдохнуть.
Потом медленно повернулась к окну. На стекле дрожали капли дождя. Во дворе, у самой дорожки, под серым небом, стоял мой колючий куст — ещё не посаженный, жалкий, тонкий, в чёрном пакете с землёй.
Как будто ждал.
Глава 5 Андрей
Когда тебя выгоняют из собственного дома, ты не думаешь о высоком.
Не о любви. Не о судьбе. Не о том, что «сам виноват». Всё это приходит потом — если вообще приходит. Сначала в голове только бытовой, унизительный шум: куда ехать, где ночевать, что взять, что сказать детям, как смотреть в зеркало, если на щеке всё ещё горит след от жены.
Я сидел в машине и смотрел на мокрый двор сквозь лобовое стекло.
Двор был моим. Дом — моим. Вера — моя. Дети — мои. Даже этот чертов белый дог, который сейчас, наверное, стоит у двери и не понимает, почему я ушёл, — тоже мой.
