Всё моё. Всё, во что я был вшит двадцать лет. И всё это сейчас осталось по ту сторону дождя, а я сидел с телефоном, кошельком и связкой ключей, которые вдруг перестали что-то открывать.
Лиза молчала на соседнем сиденье.
Она плакала ещё на веранде, потом замолчала так резко, будто выгорела. Смотрела перед собой, обнимая живот, и от этого мне было ещё тяжелее. Потому что злиться на неё было проще, чем признавать собственную роль. А когда она затихла, все стрелки внутри меня начали закономерно разворачиваться туда, куда я старательно не смотрел.
К себе.
— Скажи что-нибудь, — произнесла Лиза наконец.
Я усмехнулся без веселья.
— Например?
— Не знаю. Что всё не так. Что ты что-нибудь придумаешь. Что…
— А что тут уже можно придумать?
Сказал — и сам услышал, сколько в голосе усталости. И злости. И трусости, конечно. Всего того, что мужчинам вроде меня кажется тяжёлой жизнью, хотя на самом деле это просто последствия наших же решений.
Она отвернулась к окну.
— Ты меня ненавидишь.
— Сейчас я ненавижу всех, — ответил я честно.
— Прекрасно.
— А ты чего ожидала? Что после такого разговора я выйду и скажу: «Спасибо, Лиза, ты всё сделала правильно»?
— Я ожидала, что ты хоть раз не будешь вести себя так, будто я испортила тебе день, а не жизнь.
Я стиснул руль. Сильно. До белых костяшек.
— Ты пришла к моей жене.
— К твоей жене, которая имеет право знать, что её муж делает ребёнка другой!
— Я сам собирался сказать.
— Когда? — Она повернулась ко мне резко. — Когда ребёнок в школу пойдёт?
Я ничего не ответил.
Потому что не знал.
Точнее, знал, но ответ был слишком жалкий даже для внутреннего монолога: я ждал правильного момента. Как будто такие вещи можно сообщать под хорошую погоду, после удачного ужина, в день, когда младший в саду не капризничает, а старший не ссорится с тобой из-за оценок. Как будто катастрофа становится гуманнее, если тщательно выбрать для неё дату.
Я включил дворники. Они скрипнули по стеклу, размазывая дождь в две кривые полосы.
— Куда мы едем? — спросила Лиза.
Мы.
Это «мы» отозвалось во мне глухим раздражением. Не потому, что я не понимал, как теперь всё устроено. Понимал. Именно это и бесило. Несколько месяцев назад можно было ещё притворяться, что есть «я» и отдельно обстоятельства. Теперь не получалось. Теперь была беременная женщина рядом, ребёнок, которого я не просил, но который всё равно уже существовал, и жена, смотревшая на меня так, словно я умер у неё на глазах, но почему-то продолжал дышать.
— К тебе, — сказал я.
— Надолго?
— Лиза…
— Я просто спрашиваю.
Нет, не просто. Конечно, не просто. Она спрашивала о том, о чём я сам боялся думать: это уже навсегда или всё ещё временно? Я уехал к любовнице или переселился к женщине, которая родит мне ребёнка? Разница огромная, хотя в обеих формулировках я выглядел одинаково паршиво.
— Пока так, — ответил я.
Её губы дрогнули.
— Пока так.
Я завёл машину.
Город за стеклом расплывался в вечерней серости, светофоры мигали, люди под зонтами бежали по своим нормальным делам, и меня вдруг накрыло таким диким ощущением нереальности, будто всё это происходит не со мной. Будто я просто смотрю фильм про мужика, который на ровном месте развалил семью, и сейчас вот-вот сценарист даст ему реплику, после которой всё магически наладится.
Не дал.
Телефон вибрировал в кармане. Я не доставал. Боялся, что это Матвей. Или Вера. Или мать. Или кто угодно из тех, кто уже получил свою порцию правды и теперь имеет полное право смотреть на меня как на дрянь.
У Лизы дома пахло ванильным освежителем и новой мебелью из ДСП.
Никогда раньше меня этот запах не раздражал. Сегодня — с порога. Маленькая квартира, белые стены, плед на диване, две кружки в раковине, детские каталоги на подоконнике, которые она, видимо, листала без меня. Я вошёл и впервые почувствовал не возбуждение от тайной территории, а тошноту от слишком явного будущего.
Она сняла плащ, повесила его на крючок и вдруг пошатнулась.
— Сядь, — сказал я машинально.
— Не надо со мной командным голосом.
— Ты бледная.
— А ты наблюдательный.
Она ушла в кухню. Я остался в коридоре, не сняв обуви. Как чужой. Как человек, которого впустили, но который сам до конца не решил, заходит он в жизнь или в ловушку.
Сел на пуфик. Обхватил голову руками.
Перед глазами стояла Вера.
Не плачущая. Не кричащая. Хуже.
Спокойная. Белая. С таким лицом, будто из неё разом вынули весь воздух, а она всё равно нашла, чем дышать — одной ненавистью.
Я много раз представлял, как она узнает. Мужики вообще любят воображать катастрофу в смягчённой версии. Ну, будет скандал. Ну, покричит. Ну, поплачет. Потом поговорим. Объясню. Скажу, что запутался. Что не хотел. Что сам не знаю, как так вышло. Что я всё равно люблю её и детей.
Как будто слово «люблю» может стереть факт чужой беременности.
Как будто любовь вообще что-то значит, если ты не умеешь держать штаны застёгнутыми.
— Будешь чай? — донеслось из кухни.
Я поднял голову.
— Нет.
— Поесть?
— Нет.
— Тогда что ты будешь?
Я встал и прошёл к ней.
Лиза стояла у столешницы, обеими руками опираясь о край, будто устала не телом — жизнью. На плите кипела вода. Она не смотрела на меня.
— Ты довольна? — спросил я.
Спросил — и сразу понял, насколько это низко. Но было поздно.
Она обернулась медленно.
— Довольна? Ты серьёзно?
— Ты получила, чего хотела. Теперь все знают.
— Я хотела не этого.
— А чего? Чтобы я и дальше мотался между вами, пока ты не родишь? Чтобы ребёнок появился как сюрприз на семейном празднике?
Её лицо изменилось. В нём проступило что-то холодное, взрослое, почти незнакомое.
— Не смей сейчас делать из меня главную виноватую, — сказала она тихо. — Не смей. Я не залезала к тебе в штаны одна. Не выдёргивала тебя из дома за шкирку. Не обещала себе, что всё контролирую. Это ты приходил. Ты говорил. Ты оставался. Ты не предохранялся. Ты потом целовал меня в живот и говорил, что мы разберёмся. Не я одна это сделала.
Я отвернулся.
Потому что она была права.
Потому что правда из уст той, на кого ты только что пытался спихнуть половину своего позора, звучит особенно унизительно.
Чайник щёлкнул.
Лиза вздрогнула и вдруг села прямо на табурет, словно ноги отказали.
— Мне страшно, — сказала она, не глядя на меня.
И на секунду во мне что-то дрогнуло.
