фотоальбом не предназначен для всеобщего обозрения, я бы с удовольствием посмотрела на всю эту новую одежду, которую ты купила.
Хлоя подхватывает мысль Кэт: — О, я тоже! Почему бы нам троим не заскочить в гостевой дом, пока не начался дождь?
Кенджи закатывает глаза.
— Рубленая печень, что я вам говорил.
Броуди снова сосредоточился на своей рюмке с водкой и продолжил, как будто в их разговоре не было паузы.
— Труднее всего было найти что-то о ней до университета для раздела «Взгляд в прошлое». Как будто… ее вообще не существовало.
— Потому что так и было.
Все смотрят на меня.
Я еще много лет буду задаваться вопросом, почему именно сегодня я решила раскрыть эту часть своего прошлого. Может быть, потому, что всё и так уже странно, и еще одна странность не стала бы чем-то из ряда вон выходящим. Может быть, из-за того, что Барни рассказал о своем имени. Может быть, из-за надвигающейся бури, или предложения руки и сердца, или всех тех вопросов без ответов, с которыми я так долго жила.
А может, просто может, дело в том, что какая-то часть меня уже знает.
— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спрашивает Хлоя.
Я смотрю на нее, а потом по очереди на каждого из присутствующих за столом. Даже Кенджи перестал есть и молча уставился на меня.
— Я имею в виду, что меня зовут Грейс Стэнтон, но не под этим именем меня знали, когда я росла.
Краем глаза я вижу, как Броуди поднимает голову.
Кэт в замешательстве спрашивает: — Что? Почему?
Слова, которые так долго замалчивались, слетают с губ без малейшего труда.
— Адвокаты посоветовали мне сменить имя, после того как я получила компенсацию по страховке родителей, чтобы избежать встреч с мошенниками и преступниками. Понимаете, я была подростком и жила одна. Я была полна решимости начать новую жизнь, не оглядываясь на прошлое. Я не хотела быть той, кем меня считали все: несчастной сиротой, страдавшей амнезии, чьи родители погибли в результате автомобильной аварии. Я хотела остаться анонимной, поэтому новое имя было вполне логичным решением. В связи с обстоятельствами судья вынес постановление о смене моего имени в закрытом режиме, так что если кто-то попытается найти меня по старому имени, у него ничего не выйдет.
Повисает потрясенное молчание. Затем Броуди напряженным голосом спрашивает: — Под каким именем ты росла?
Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза.
— Диана Ван дер Пул.
Вся кровь отливает от лица Броуди. Рюмка с водкой выскальзывает из его руки и разбивается об пол, со звоном взрывающейся бомбы.
Броуди
Шум дождя, стучащего по крыше арендованной машины, похож на пулеметную очередь. Темно, так темно и сыро, что фары почти бесполезны на черной ленте извилистой дороги, ведущей в каньон. Мы едем слишком быстро, потому что мой отец всегда гонит на поворотах, и шины срываются в пробуксовку. На один долгий, пугающий миг мы зависаем над слоем воды на асфальте, прежде чем шины снова цепляются за поверхность, и машина возвращается под контроль отца с такой силой, что у меня стучат зубы.
Я хватаюсь за подлокотник на пассажирском сиденье и молча начинаю молиться.
— Чертов дождь! — бормочет отец, глядя в лобовое стекло, по которому скользят дворники. — Я думал, в Калифорнии никогда не бывает дождей!
От него разит виски.
Сегодня у меня было прослушивание для поступления на музыкальную программу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Один из преподавателей сказал, что никогда не видел, чтобы студент исполнял контрастные части сюиты Баха в дополнение к концерту для классической гитары Боккерини, и что такого уровня владения инструментом обычно достигают только в магистратуре. Я почти уверен, что поступлю на первый курс, как и надеялся.
Мы прилетели вчера вечером из Топики, только я и папа, а мама осталась дома присматривать за братом и сестрой. Я смотрел на нее из окна такси, пока она стояла в дверях нашего дома и махала нам на прощание.
Я не принял близко к сердцу то, что она, похоже, испытала облегчение от того, что мы уезжаем на несколько дней.
Я знал, что это никак не связано со мной.
Когда отец высадил меня у входа на прослушивание, сославшись на то, что ему нужно навестить старого друга, я знал, в каком состоянии он вернется за мной. Этот «старый друг», к которому он заходил в перерывах между периодами трезвости, всегда возвращал его в еще более плачевном состоянии.
А сегодня был День святого Патрика, и в каждом баре кампуса рекламировали скидки на напитки, так что я знал, что отец будет в еще худшем состоянии, чем обычно.
Когда мы переваливаем через холм и я вижу, что впереди, у меня сердце уходит в пятки.
— Папа! — кричу я. — Там машина! Притормози! Притормози!
Отец, выругавшись, жмет на тормоз.
Слишком поздно.
Тормоза заблокированы. Дорога такая мокрая, что машина срывается в долгое неуправляемое скольжение, бесцельно дрифтуя, а отец не может повернуть руль, потому что застыл в ужасе от осознания того, что сейчас произойдет. Он так крепко его сжимает, что побелели костяшки пальцев.
Я потом отчетливо вспомню эти побелевшие костяшки.
И все остальные части тел тоже.
Впереди нас по дороге медленно едет маленькая белая «Хонда», словно водитель ищет нужный адрес или пытается лучше разглядеть дорогу. Мы мчимся к ней на полной скорости, ночь проносится мимо чернильным пятном.
Тридцать метров.
Двадцать метров.
Десять метров.
Пять.
Я вскрикиваю за мгновение до того, как удар выбивает из меня дух и ударяюсь головой о боковое стекло.
Звук того, как оно разбивается и скрежет металла о металл пронзают мои барабанные перепонки ужасным, нечеловеческим ревом. На мгновение я теряю ощущение веса, а затем моя голова откидывается в сторону из-за того, что машина резко меняет направление. Ужасный скрежет стихает, и мы оказываемся на каменистой обочине, снижая скорость.
Каким-то чудом мой отец приходит в себя и останавливает машину.
Ошеломленные, мы сидим в тишине, которая кажется вечностью, слушая стук дождя по крыше. Сердце колотится как отбойный молоток. Меня трясет. Я не могу отдышаться. В ушах стоит пронзительный звон. Что-то капает мне на глаза.
Я поднимаю руку, чтобы коснуться лица, и понимаю, что это моя собственная кровь. Я так сильно ударился головой о стекло, что оно разбилось.
— Что… что случилось? — ошеломленно спрашивает отец.
