в руке и смотрела на тёмный экран. В ушах звенело. Грудь сдавило так, будто кто-то положил на неё камень.
Компенсировать? Серьёзно?
Мне хотелось позвонить Кириллу и закричать: «Слышишь? Твой отец меня выгоняет!» Хотелось, чтобы он вернулся, хлопнул дверью уже по-настоящему и сказал: «Никуда ты не поедешь». Хотелось, чтобы он встал на мою сторону.
Но я же сама только что сделала так, что больше не было «моей стороны». Отдала её своими руками в лапы Юсупова-старшего.
Я медленно стянула мокрую пижаму и забралась в душ. Горячая вода не помогла, казалось, она вообще ни капельки не греет. Щёки горели, а руки оставались ледяными, как и всё внутри. Из запотевшего зеркала на меня смотрела испуганная девчонка с красным носом и стеклянными глазами. Не студентка, не девушка, а именно девчонка, которая вляпалась во взрослые игры.
Паблито сидел у двери и внимательно смотрел на меня.
— Похоже, мы уезжаем, — призналась я тихо.
Он недовольно громко мяукнул так, будто ему это не понравилось. Потом подошёл и начал тереться о мою голень, оставляя на мокрой ноге серую шерсть. Я наклонилась, взяла его на руки и прижала к груди. Он был тёплый. Настоящий. Единственный, кто точно не предаст. Хотя бы потому что ему от меня нужны только еда и чтобы его чесали за ухом.
Куда идти, вопрос не стоял. Домой точно нет. Женька не смогла бы приютить меня с котом при всём желании. Оставалась Алла.
Я дрожащими пальцами набрала ей.
— Свет? — из трубки раздался сонный голос. — Ты чего?
— Алла, можно к тебе на пару дней? — голос предательски сорвался. — Пожалуйста. Мне очень надо.
— Эй, ты плачешь? — Алла мгновенно проснулась. — Что случилось?
— Потом, — прошептала я. — Меня выгнали.
Повисла пауза.
— Приезжай, — Шумова говорила твердо и уверенно. — Конечно. Я сейчас чайник поставлю.
Я на секунду прикрыла глаза от облегчения. Хоть кто-то не задавал лишних вопросов.
— Спасибо.
Я отключилась и оглядела квартиру. Странно было понимать, что это место уже не моё, хотя я и так жила здесь на птичьих правах. В коридоре валялись мои тапки — точнее, один тапок. Второй так и остался во дворе, в снегу.
Я достала из шкафа большую сумку, потом вторую. Руки дрожали, всё валилось. Приходилось сгребать все вещи без разбора: одежду, документы, зарядки, косметику. Самое важное засунула в рюкзак.
Паблито ходил следом и возмущённо мяукал, когда я открывала ящики. Он явно не понимал, почему хозяйка вдруг слетела с катушек. Уже через час в коридоре стояли две сумки, рюкзак и переноска. Я чувствовала, что у меня поднялась температура, ноги подкашивались, тело ломило. Хотелось лечь на пол и исчезнуть.
Я подошла к барной стойке, задумчиво повертела ключи и положила. Стоило ли писать записку? Да и что писать?
Стоило взять в руки переноску, как Паблито сразу понял, что происходит, и попытался спрятаться под кровать. Пришлось уговаривать его, говорить тихо и ласково, подманивая вкусняшкой.
— Паблито, ну пожалуйста. Ну давай. Давай, мой хороший. Нам надо.
Он сопротивлялся, как мог, но в итоге сдался. Я застегнула переноску, услышала его обиженное «мррр» и чуть не расплакалась.
Внизу уже ждало такси, нужно было бежать, пока оставались силы.
Перед выходом я замерла в коридоре. Посмотрела на закрытую дверь в спальню Кирилла. На кухню. На диван, где недавно сидел Юсупов, а Паблито тарахтел у него на коленях. Вдруг меня накрыло простым страшным пониманием: я даже не попрощалась. И, возможно, уже не смогу.
Нужно было попрощаться. Необходимо.
Я нашла контакт в списке и замерла. Палец завис над кнопкой вызова.
Он не обязан брать трубку. Он вообще мне ничем не обязан.
Я сбросила сама, так и не позвонив.
— Пошли, — прошептала я коту.
Дверь закрылась тихо, со щелчком. И от этого стало ещё больнее, потому что в голове всё ещё жила дурацкая надежда: сейчас она снова откроется, Кирилл выбежит и скажет, что я никуда не поеду.
Но дверь не открылась.
На улице уже было темно, всё ещё валил снег. Я еле дотащила сумки до такси, упала на заднее сидение, прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза, пытаясь не расплакаться при водителе.
Телефон снова завибрировал. На секунду сердце подпрыгнуло. Кирилл? Вдруг…
Но это было сообщение от Сергея Витальевича.
«Убедитесь, что ключи оставлены. И пришлите подтверждение перевода за проживание до конца недели.»
Я уставилась на экран и почувствовала, как внутри поднимается что-то горькое. Даже не страх. Обида? Нет. Это было ощущение, что меня использовали, а теперь выкинули, как ненужную вещь.
Вместо ответа я заблокировала номер Юсупова-старшего и откинулась на сидение, мечтая о том, чтоб всё закончилось как можно скорее.
Глава 47
Тревожный звонок
Я вернулся под утро.
Город уже притих, снегопад выдохся, а небо стало таким серым, будто кто-то стёр с него цвет ластиком. В голове гудело, перед глазами всё расплывалось.
Я поднялся на свой этаж почти на автомате, открыл дверь ключом и сразу понял — что-то не так.
В квартире было… странно. Вроде бы ничего особо не поменялось, но что-то точно произошло.
Я разулся и прошёл в коридор. Первым делом взгляд зацепился за прихожую: не было её куртки. Не было её ботинок. Не было этого вечного бардака из шарфа, перчаток и какой-то мелочи, которую она забывала убрать, а я делал вид, что меня бесит.
Я дёрнул дверь её комнаты.
Пусто.
Со стены пропали эти маленькие странные картинки, которые она развесила, бардак со стола исчез, полки казались хирургически чистыми, в шкафу не осталось ни единой вещи.
— Светлячок? — вырвалось автоматически.
Ответа, конечно, не было.
Я пошёл на кухню. Там тоже было странно аккуратно, хотя мои вещи лежали на своих местах. Взгляд зацепился за ключи. На барной стойке лежали ключи.
От квартиры.
Я стоял и смотрел на них, не понимая, что это вообще, блин, значит. Пялился как на доказательство того, что я опять всё просрал, даже не успев толком понять, что именно.
Телефон сам оказался в руке. Я набрал её номер. И сразу сработал автоответ: «Абонент временно недоступен».
Я набрал ещё раз. То же самое.
Злость ударила в середину груди, сжимая лёгкие до боли. Такая злость, от которой хочется швырнуть телефон в стену и потом собирать его по запчастям.
Выключила.
Значит, либо она специально, либо у неё сел телефон. Либо она рыдает где-то и не хочет говорить.
Я почему-то вспомнил отца. Его довольную рожу, его злость, когда он понял,
