что карта пустая. И вдруг понял, что у него осталась единственная мишень, на которой он мог сорваться.
Светлячок.
— Тварь… — прошептал я, сам не понимая, кому это: отцу или себе.
Я прошёлся по квартире, как идиот, в поисках вещей Липатовой. Но нет, ничего не оставила. Всё забрала, подчистую, до мелочей.
Меня накрыло чувство, которое я ненавидел больше всего: беспомощность.
Я мог сейчас сорваться, поехать к Алле, к Женьке, в общагу, куда угодно, и трясти всех, пока не найду Светячка. Мог. Но я не сделал.
Потому что в голове сидела гадкая мысль: а если она сама ушла? Если это её решение? Если просто захотела исчезнуть, чтобы не видеть меня, не слышать, не разбираться.
Я сел на диван и уставился в стену. Паблито тоже не было. Обычно он либо встречал, либо сидел где-то рядом и орал, требуя корм. Сейчас не было даже его недовольного «мяу».
И это почему-то добило сильнее всего.
Я сидел так минут десять, потом пошёл в свою комнату и упал на кровать, не раздеваясь.
Внутри было мерзко. Может, я перегнул? Накосячил? Сказал что-то не то? Хотя вроде бы старался держать себя в руках. Тогда какого фига она ушла? Даже долбаную записку не оставила!
Перед тем, как уснуть, я пообещал себе дать ей время до экзаменов. Две недели. Если она появится — поговорим. Если нет… значит, так.
Это было трусливо. Но я не знал, что и как лучше сделать, поэтому затаился.
Две недели без Светлячка тянулись бесконечно.
Я пару раз писал ей короткие сообщения — без соплей, просто: «Ты где?» и «Ответь». Они висели непрочитанными. Я ещё раз позвонил, но абонент так и оставался недоступен и неприступен.
На первый экзамен я пришёл раньше. Завалился в аудиторию в половину восьмого, за час до начала экзамена, и стал ждать. Постепенно в кабинете собрался народ, все галдели, хохотали. Ну конечно, половина группы получила «автоматы». Однако мне было интересно другое.
Светлячок.
Её нигде не было.
Сначала я решил, что она опаздывает. Потом — что она просто не пришла в числе первых и вот-вот появится с виноватым видом и попытается сесть в угол, чтобы никто не заметил.
Но время шло. Препод уже раскладывал листы. Светлячок так и приходила.
И единственным человеком, который мог подсказать хоть что-то, была Шумова.
Алла заметила мой пристальный взгляд сбоку и сразу напряглась.
— Эй, — сказал я, не тратя время, — где Светлячок?
Шумова молча отвела взгляд. И этого хватило, чтобы у меня внутри всё упало.
— Алла, — повторил я жёстче, — где она?
— Она не придёт, — тихо ответила Шумова. — Уже не придёт.
— В смысле? — я не узнал свой голос. Он звучал хрипло.
Алла вздохнула, будто ей тоже надоело терпеть эту фигню.
— Юсупов, по твоей вине она две недели не вставала с кровати. Лежала с температурой под сорок и бронхитом или что там ей доктор сказал. Я выхаживала её как могла, — она посмотрела мне в глаза. — Ты же в курсе, что твой отец ей позвонил и выгнал из квартиры? Сказал, чтобы она проваливала и ещё деньги за съём вернула.
— Чё? — прошептал я.
— Да, — Алла кивнула. — Она забрала документы. И кота. Паблито с ней.
Я сжал челюсть так, что заболели зубы.
— Какие документы?
Шумова закатила глаза.
— Из универа, блин, какие же ещё?
Из универа… Вот же чёрт!
— Где она сейчас?
Алла помедлила секунду, как будто решала, имеет ли право говорить. Потом сказала быстро, на одном дыхании:
— Она уезжает в Питер. Сегодня. Прямо сейчас. Вместе с котом. Сказала, что там брат. Ещё что-то бормотала про то, что хочет начать сначала. И что ей надо перевестись или разобраться с учёбой — я не всё поняла, она была… ну, немного не в себе.
— Питер? — я тупо повторил. — Зачем… когда…
Алла посмотрела на часы.
— Поезд минут через сорок отходит, — сказала она. — Она уже должна быть на вокзале. Или по дороге туда.
На секунду мир сузился до одной мысли: сорок минут.
Сорок минут… Не так уж много.
Я вскочил с места так резко, что Алла дёрнулась.
— Кир! — окликнула она. — Экзамен!
Я даже не обернулся.
Экзамен.
Да пошёл он.
Глава 48
Одна остановка
В поезде пахло железом, влажной одеждой и чьими-то мандаринами. Плацкарт жил своей обычной жизнью: кто-то устраивался поудобнее, кто-то уже разворачивал бутерброды, кто-то громко обсуждал новости. А я сидела на нижней полке, прижав к себе переноску с Паблито, и уныло смотрела в окно.
Кот недовольно ворчал, иногда тихо мяукал, цеплялся лапой за сетку на дверце и смотрел на меня с таким укором, будто это я придумала поезд, неприятные запахи в вагоне и всю эту чушь с бегством.
— Потерпи, — прошептала я, наклонившись к переноске. — Мы скоро устроимся.
Слова прозвучали фальшиво даже для меня.
Я не знала, куда именно устроимся. В Питере у меня не было никого, кроме брата в больнице и мамы, проживающей у каких-то знакомых. И кроме призрачной надежды, что там станет легче.
Телефон лежал в кармане куртки и казался тяжёлым. Я его почти не включала. Боялась, что снова позвонит Сергей Витальевич и начнёт привычное: «где перевод», «когда», «вы обязаны». Сумма с сентября вышла приличная, а у меня на билет до Питера только-только хватило.
Алла на прощание сунула мне пару тысяч, как школьнице, и подмигнула: «Потом выйдешь замуж за миллионера и вернёшь». Я кивнула. Конечно. Обязательно. Только вот миллионера подыщу. Ах, да, я же сама его предала…
Я правда пыталась что-то сделать со своей жизнью. После того звонка от Юсупова-старшего я не просто сидела и плакала. Нет, это, конечно, тоже, но помимо прочего я пыталась стать взрослой: нашла несколько объявлений, сходила на пару собеседований и поняла, что девчонка без образования и особых навыков никому не нужна. Меня даже уборщицей работать не взяли.
Теперь я сидела в поезде и чувствовала, как горло снова саднит, а глаза щиплет. Слёзы подкатывали волнами: накатывали, отступали, накатывали снова. Я вытирала их рукавом, чтобы никто не видел, но получалось плохо.
Я смотрела в окно, где за стеклом мелькали люди на перроне и падал пушистый снег. До отправления оставалось минут пять. Проводница уже проходила и выгоняла провожающих. Кто-то ругался из-за мест. Кто-то искал зарядку.
А у меня в голове было одно: я уезжаю. Но если я действительно уеду, это станет точкой.
И в этот момент я увидела его.
Сначала в толпе
