яркой точкой, которая становилась все больше и больше. Вскоре послышался гул двигателей, и над нами, перемигиваясь красными огнями, пролетел самолет, набирающий высоту.
— Однажды ты сказала, что самолеты взлетают против ветра. Чем сильнее встречный ветер, тем большей высоты достигнет самолет в момент взлета, — произнес Дима. — И что ты хочешь быть как самолет. Подниматься несмотря ни на что. Я запомнил. Часто говорил себе об этом. И на самолеты привык смотреть. Видел самолет и сразу вспоминал тебя. — С этими словами Дима поцеловал меня в щеку.
— Мы справимся, Дима, — сказала я.
Он улыбнулся.
Мы сидели на веранде, пили колу из одной бутылки, ели мороженое — снова одно на двоих. Разговаривали, смеялись, целовались… И так по кругу до самой глубокой ночи. Оставшись наедине, я и Дима наслаждались друг другом — словами, взглядами, прикосновениями. Присутствием. Пониманием, что он принадлежит мне, а я — ему. Разлука в три года сказалась — мы будто заново привыкали друг ко другу. Но происходило это быстро и так естественно, будто мы не виделись всего лишь несколько месяцев.
Мы гуляли в прохладе безветренной августовской ночи. Дима показывал звезды на небе, которые знал, рассказывал что-то о далеких планетах, а я слушала его, затаив дыхание, и время от времени ловила себя на мыслях, какой же он у меня умный. Если бы Дима вырос в другой семье, его жизнь была бы совершенно иной. Возможно, он не стал бы самым опасным парнем на районе, которого все боялись. Поступил бы в хороший университет, нашел бы престижную работу в сфере IT или бы открыл свой небольшой бизнес. И не прятался бы от бандитов три года.
Перед нами вырос безлюдный берег озера, воды которого серебрила луна. Мы в обнимку сели на лавочку, и я положила голову Диме на плечо. А он то и дело дотрагивался до моего лица и волос — словно проверяя, не призрак ли я, не растаю ли во тьме? В каждом его прикосновении чувствовалась та самая нежность, от которой раненное сердце начинало сжиматься. А когда он произносил мое имя… Я замирала. Вздрагивала, прикусывала губу и забывала, как дышать. Будто в его голосе, произносящем «Полина», была заключена особая власть надо мной.
— Я не думал, что ты сделаешь татуировки, — прошептал Дима, жадно разглядывая меня в полутьме.
— Тебе не нравится? — нахмурилась я.
— Нет, наоборот. Красивые. Что они значат? — Он дотронулся до летящего вверх самолета на предплечье.
— Это символ того, что я не упаду. Буду лететь только вверх.
— А эта? — Теперь его губы осторожно коснулись созвездия на моей ключице. И по коже тотчас побежали мурашки.
— Символ вечности… Есть еще одна. На ребрах.
Я встала, немного задрала футболку — так, чтобы было видно ребра. И положила его горячую жесткую ладонью на последнюю, третью, татуировку. Самую свежую.
Дима осветил кожу экраном телефона. И сглотнул.
— Я буду любить тебя целую вечность, — прочитал он дрожащим голосом. — И цифры… Стоп. Это не цифры. Это даты. День, когда я… Умер. А вторая?
— День, когда не стало папы, — глухо ответила я. — Это два самых ужасных дня. Мне было так больно, что я решил набить эти даты, чтобы никогда не забывать. Символ моей вечной боли.
Дима обнял меня и крепко прижал к себе.
— Прости, прости, — повторял он с болью в голосе.
— Все хорошо. Ты ведь теперь рядом. А прошлое останется в прошлом, — мягко ответила я. И улыбнулась. Мне не нравилось видеть его таким несчастным. И я попыталась заговорить Диму. Мне удалось это, но потом все пошло не по плану.
Не помню, о чем мы говорили, когда Дима вдруг взял меня за подбородок и приподнял мое лицо вверх. От неожиданности я запнулась. А он, не сводя взгляда с моих губ, склонился и медленно поцеловал. Неспешно, но глубоко и требовательно. Чертовски чувственно. Так, что внутри начал разгораться жар.
Сначала я пыталась обуздать этот жар, но перестала справляться с собой — начала отвечать на поцелуй с таким напором, что сама удивилась. А потом и вовсе залезла Диме на коленки, словно пытаясь доказать, что я — главнее. Что это не я принадлежу ему, а он — мне. Что он — мой.
Руки Димы скользили по моему телу, и каждое его прикосновение было бережным. Он гладил меня по спине, касался пальцами лица, дотрагивался волос. И та пропасть, что сияла в моем сердце, наполнялась светом.
Касание губ к губам. В голове никаких мыслей — одно желание. Желание быть с любимым.
Скользящие по шее пальцы. Дыхания не хватало. Но остановиться не было сил. Хотелось еще и еще.
Коленки, упирающиеся в деревянную лавочку. Мои руки — на его плечах, а его руки — на моей талии.
Кровь все сильнее приливала к щекам, в висках колотился пульс, а звуки почти исчезли. Мы буквально терзали друг друга этим поцелуем, порою сталкивались зубами, прикусывали губы. И света становилось так много, что мы будто тонули в нем.
Дима отстранился от меня так же внезапно, как и поцеловал. С моих влажных губ сорвался разочарованный полустон, и я глубоко вдохнула ртом ночной воздух, надеясь, что его прохлада сможет потушить жар внутри.
Не помогло.
Я хотела продолжения этого поцелуя. Сейчас. Немедленно. А Дима медлил — будто назло. Смотрел на меня и тонко улыбался. Будто понимал, что я чувствую. Дразнил, пробегая пальцами по моему предплечью.
— Дима… — Растерянно прошептала я.
— Что, малыш? — лукаво улыбнулся Дима, стараясь выровнять обрывистое дыхание.
«Продолжи это дальше!» — хотелось крикнуть мне. Но вместо этого я подалась к нему, буквально требуя возобновления поцелуя. Только Дима явно играл со мной. Он отстранился и, запустив пальцы в мои волосы, склонил голову на бок.
— Почему ты остановился? — рассердилась я. Губы горели от нетерпения. И я крепче сжала его плечи. До легкой боли.
— Решил узнать, нравится ли тебе, — ответил Дима, наматывая на палец прядь моих волос.
— Издеваешься, Дуболом? — выдохнула я, вдруг вспомнив прозвище, которым называла его в школе.
На его лице появилась улыбка. Счастливая. Сумасшедшая. Широкая.
Дима накрыл ладонью мою щеку, провел кончиком большого пальца по ресницам, а после, опустив руку, — по моим полуоткрытым горячим губам.
— Немного, синеглазка. Кстати, мне до сих пор нравится, когда ты мне дерзишь,
