ней, ни мерзлоты, сушенцы, одним словом. Бери руками и вынимай по камню. Вынимали, вынимали — раз! Едва успели выскочить — вода!
О сушенцах можно рассказывать много — и об алданских, и о забайкальских, да и о здешних тоже. Капризные, коварные места. Могут быть они и в гальке, и в песках (тогда рассыпаются, как талые, и это уже «сухая мерзлота») — ни воды, ни льда. Неожиданная вода в сушенцах по тем же причинам, что и в трещиноватой породе: через оттаявшие стенки она врывается потоком.
Интересно, что сушенцы могут быть мощностью во много метров и переслаиваться не только мерзлыми породами, но и водоносными слоями, лежащими на мерзлых пропластках.
Великан улыбается доброжелательно:
— Что поделаешь — природа! Злимся на нее, на вашу мерзлоту, а понимаем, что она природа.
Представляю, как много недоумений появляется здесь у людей с этой водой и с этой вероломной мерзлотой.
ЧУДЕСА
Однажды утром, когда даже очередная старательская смена еще спит или только просыпается, сквозь сон я слышу снаружи протяжные крики. Что-то неясное, гнусавое, слова непонятные, и интонация необычная.
Пытаюсь уяснить, что это такое, соединить воедино тягучие звуки, окончательно сбрасываю сон и поднимаю голову.
— Ну́-у-га, ну́-г-а…
Ну́га? Что такое ну́га? Южное тягучее лакомство? Не может быть. И кому чуть свет нужна нуга?
— Ну́-у-у-га…
Голос то слабее, то сильнее: видимо, крутые тропки вокруг гостиницы с ямами и буграми, оставшимися от канав и отвалов, с осокой и полузасохшими болотцами то снижают силу голоса кричащего, то повышают ее.
— Ну́-у-га… Лу́-у-у-уга-а…
Теперь уже лу́га. Что такое лу́га? Почему он кричит? Продает что-то? Володя высунул из спального мешка голову и тоже слушает. Лицо его по-ребячьи припухло и немного удивлено.
Я быстро одеваюсь, всовываю ноги в сапоги и выскакиваю на улицу. Навстречу — неяркий свет задымленного пожарами белого раннего солнца. По-прежнему желтое небо, роса на сухих травах и свежий ветерок с гор, почти не видных в туманно-молочной дымке. И у самой земли, в остатках тумана, вижу ноги, как в белых рыхлых волнах, серые штаны, завязанные у щиколоток. А вверху, как в недопроявленном снимке — кусками, большая шляпа, и руки, раскинутые широким крестом, и под ними что-то колышется — яркое, праздничное.
— Лу́-га, лу́-га, — речитативом, нараспев, теперь уже только для меня и глядя на меня произносит человек. — Лу́-га, лу́-га, бери, хоросый. Редиза тозе хоросый, лу́га совсем, совсем хоросый, сывезый…
Можно не поверить своим глазам. Лук — зеленый, крепкий, самый свежий, куда уж свежее, с грядки. Редиска красная и упругая с темно-зелеными резными листьями. Все это в двух плоских круглых корзинах на качающемся коромысле. И приветливо улыбающийся старый кореец, с редкой седой бородкой из отдельных волосков, как из проволоки.
— Лу́-га, — говорит он удовлетворенно, снимает коромысло и ставит корзину на землю. — Редиза.
Он очень доволен, что я удивлена и что рада. Мне и так уже все видно, но он наклоняется, берет в руки крепкие красные шарики редиски и хрустящие перья лука, разбирает их по перышку, показывает мне свои богатства.
Откуда же он это взял, кудесник? Все такое благоухающее, свежее. Здесь, в этом холодном безземельном краю, где все привозное, где в тридцати сантиметрах мерзлая ледяная земля, откуда? Здесь даже траву, свежую траву не просто найти, и ее скупают прииски для лошадей у любого по рублю за килограмм, не сено, а траву. Откуда же все это?
Я радостно киваю, улыбаюсь: сейчас, сейчас, конечно, возьму и лук и редиску, только сбегаю за кошелькам. И я прыгаю через ямы, врываюсь через высокий порог в избушку, где Володя с торчащими на макушке вихрами сонно складывает свой мешок, и весело кричу ему:
— Там у корейца зеленый лук и редиска. Давайте брезентовый мешочек для продуктов.
Володя так же сонно и хмуро достает мешочек и идет на улицу.
И пока он сосредоточенно укладывает отобранные мной овощи, я рассматриваю корейца. Мне интересно — откуда же у него все это?
— Сама растила, — говорит он улыбаясь. — Шибыка трутна, земля носила с реки, наверх, наверх до дома.
— Землю из реки?
— Из реки. Ила хоросая, растет на ней все хоросо. Надо кормила много, удобряй, носи много раз, ходи туда-сюда, много корзина ила таскай, много вода носи, поливай. Огород делала, воду таскай я и мальчиза, внука моя. Поливай много.
Он улыбается. Мне тоже радостно, и не только потому, что у нас будет королевский завтрак, радость моя шире. Мне очень дорого, что этот старик со своими внуками создал здесь, на этой холодной земле, то, что другие не могут, не привыкли, не умеют. Это ведь тоже творчество, творчество рук и души.
И цена у него не сказочная, а вполне реальная, а по условиям окружающим так даже небольшая. Расспрашиваю корейца, с кем живет. С семьей?
Жена, дети, внуки. А кто еще сажает здесь овощи? Старатели сажают? Нет, только корейцы. А сколько здесь корейских семей? Пять-шесть. Все сажают? Все. И для себя, и на продажу.
— Маракофь тозе, — говорит он. — Пока нету, совсем продала, дома есть, хотес — приходи.
Он показывает в сторону на домики у реки.
— Придем, конечно, придем, а можно он сейчас пойдет? — Я показываю на Володю, но знаю, что я потом тоже приду, и, может, не раз, посмотреть огород и семью и взять с собой на дальнейший путь всей этой снеди, хотя бы на ближайшие дни.
Кореец согласно кивает головой и улыбается.
— Но́сю холодно, но́сю закрывай грядка, мески бумасный, снаешь, тряпки, однако, все надо, холодно, нельзя, все погибай-пропадёс, все погибай-пропадёс…
Сибирское «однако» в речи корейца звучит приветливо. Корейцев я встречаю не в первый раз: я работала с ними еще раньше на Дальнем Востоке. На редкость честный и трудолюбивый народ.
Разговор у стариков сохраняется прежний — характерный и своеобразный. Но когда перед обедом мы появляемся с Володей у домика Ли Хвана, с нами на чистом русском языке разговаривает его внук — пухлогубый хорошенький Мик.
— Моя самая молодая внуга, — ласково говорит Ли Хван.
Огородик совсем крошечный, с грядками, темными от воды. На грядках, как в оранжерее, кустик к кустику морковные листья, лук, редис.
— Моя внуга совсем хоросо читай руски, совсем хоросо…
КУСОЧЕК ВЕЧНОСТИ
Я попросила достать со дна шахты кусок мерзлой породы побольше. И вот она у меня в руках, обжигающая холодом, влажно блестящая, подтаивающим льдом глыба льдо-грунтового «мрамора». Выпирают прозрачные или густо-белые, как молоко, кристаллы льда. Прозрачные льдинки от ударов белеют и пронизываются множеством невидимых для глаза трещинок.
Как прекрасно это сочетание в
