пожухлой травы, угнетенных кустиков голубики или березки, пятен суглинка от стаявшего льда. Очевидно, наледь возникает на реке, ведь часто источник летом выходит в одном месте, а зимой смещается в реку, потому что берег промерзает.
Около родника тихо.
Вдали от людей мне хочется думать о людях. Об отношении человека к человеку, к природе. И о том, что нужно человеку. Человеку нужно общение. Контакты с себе подобными, или, как теперь говорят, коммуникабельность. Чужие мысли рождают свои. Впрочем, нужно и другое общение — с книгами, театром, кино, телевидением. С природой. Но человек — тоже природа, может быть, поэтому такое общение двустороннее? И это тоже коммуникабельность?
Книги дают то же, что архивы и личные общения: толчок уму, бег мысли, работу фантазии. Еще они восполняют потребность в недоступном — острых переживаниях, перевоплощениях и дальних путешествиях. Утоление жажды познания. Желания всебытия, ощущения атмосферы мира. Свободное возвращение, когда захочешь, в мир узнанный, полюбившийся, ценимый за что-то.
Некоторым именно так нужны географические карты. Книги по географии любят многие. Интерес к какой-то стране часто возникает от первых книг, картинок, сказок. С возрастом он расширяется, иногда становится всепоглощающим.
Особый интерес к книгам по специальности, главному стволу жизни, постоянному ее маршруту…
Когда уезжаешь из города и вообще покидаешь места, густо населенные, и попадаешь в тишину, подобную этой, в беспредельные пространства долин и хребтов, в горную тайгу или в степь, то понимаешь, что это окружение и эта среда если не постоянно, то хотя бы временами, но обязательно подолгу нужны человеку, как утоление жажды у источника.
Здесь изначальный дом человека, прибежище, его исконная родина, где он получает главный заряд для жизни, дыхание и порыв ко всему сущему — живому и неживому. Дом, который всегда примет его и будет кормить его ненасытные глаза и душу. Родина, которая вселяет в него единственную действенную силу — желание работать и создавать.
И приходит сознание, что понимание этого — счастливый дар, и тогда принимаешь этот дар с великой радостью, готовностью и благодарностью, как знак сокровеннейшего доверия и единения с природой.
КЛАДОВАЯ «БРИЛЛИАНТОВ»
Вот мы наконец и добрались сюда, на высокую надпойменную террасу Юдомы, где залегают уникальные подземные льды. Кругом редкие лиственницы, сухостой и ветровал. Вывороченные с корнями деревья лежат, как громадные упавшие подсвечники.
Залежи подземных льдов тянутся поперек террасы почти на километр и в глубину на пять — восемь метров. В документах было сказано, что при проходке шурфов от разложения сильно пиритизированных глинистых сланцев выходили удушливые желтого цвета газы, которые едва не отравили рабочих. Поэтому не удалась и промывка скважин, заложенных в их дне: наверх шла пена, и некоторые скважины пришлось бросить.
Анализ льда подтвердил это, показав сульфатную воду с примесью хлора.
Километровую линию шурфов (каждый через двадцать — сорок метров) я прохожу до конца. И по всем признакам здесь, под ногами, лед.
Широкая пойма с озерами и старицами зимой обычно заносится снегом, летом ее пылевато-суглинистые грунты неравномерно протаивают. Весной все заливается талым, разжиженным грунтом. Похоже, что этот погребенный лед именно такого происхождения — озерно-старичного и частично снежного.
Вдоль шурфов, как громадные серые грибы, лежат отвалы выброшенной гальки и песка; в них уже прокралась вечная мерзлота, а оттаивают они сверху на такую же глубину, как и вокруг на местности.
Володя проходит шурф в том месте, где я надеюсь встретить лед. Я иду по совершенно сухой мари среди кочек по пояс. Издали вижу: на ярко-зеленом мху, будто куча белья, лежит выброшенный Володей из шурфа лед. Приближаясь, застываю в изумлении: среди белой массы яркими огнями горят, переливаясь, многоцветные искры. Лед лежит матово-белый, потерявший от ударов кайлы свою стеклянную прозрачность. Обычный лед, искрошенный, разбитый, выброшенный на землю. Откуда же в нем эти оранжевые, синие и зеленые огни? Откуда?
Я знаю, как светятся льды, как переливаются перламутром под солнцем и луной белые щиты наледей, как торжественно сверкают грозные массивы ледников, — я видела их на тысячных высотах Кавказа, — помню, как в густых тенях искрятся ледопады, помню сахарный блеск вскрываемых льдов в шурфах и полыханье света на стенах шахт.
Такого блеска, какой увидела я в отвалах подземного льда среди дня, нельзя себе и представить. Можно подумать, что внутри ледяных кусков лежат громадные, цветные бриллианты. По одному, по три, по десять.
Или, может быть, это, как в сказке, по чьему-то приказу, по чьей-то благой милости лед превратился в алмазы? А что, может быть, и в самом деле какой-то неизвестный мне человек, несомненно волшебник, когда-то давно сказал (а я забыла!):
— И встретится тебе неизвестно где, в неизвестном царстве-государстве, неизвестно когда — чудо. И превратится обычное вещество на твоих глазах в несусветную красоту или в несметные богатства. И если это будет красота — будет она неизбывна, а если богатство — неисчерпаемо. И сможешь ты сделать с ним все, что захочешь, все истратить. А если попадется красота — останется она с тобой на всю жизнь, только уж денег не даст, не обессудь, так уж вот.
И вот это чудо свершилось. И я не знаю, чего мне желать — богатства, от которого, говорят, все в руках, или красоты, которая останется со мной на всю жизнь?
Но нельзя мне долго оставаться в своей сказке: солнце хотя еще светит и греет, но скоро придут сумерки.
У Володи смущенный вид, как у человека, которому дали подержать несколько миллионов.
— Вот, — говорит он, глядя на лед, — смотрите.
— Сейчас будем разгадывать, почему он так горит, отдельными кристаллами.
— А может, он всегда так?
Беру в руки кусок льда, в котором внутри, в сердцевине, наиболее ярко сверкает зелено-красный «бриллиант», и раскалываю его. Ничего нет. Свет погас. Струйками стекает вода, лед тусклого белого цвета. Может, очень мал источник огня? Беру другой кусок, излучающий густой желтый свет, и терпеливо держу его на ладони, пока не растает. Он горит до последней секунды, потом сразу тухнет, и все пропадает. Опять ничего нет. Совсем ничего.
Не преломление ли это лучей в кристаллах раскрошенного льда? Отхожу в сторону, меняю ракурс. Нет. Что-то горит сосредоточенно и неизменно, какие-то точно фокусированные яркие точки. Достаю лупу, выискиваю куски льда с наиболее крупными, самыми сияющими «бриллиантами» и внимательно рассматриваю. Ничего не видно, только сияние, только яркий свет. Осторожно обкалываю кусочек льда, вот он становится меньше, и я слежу, чтобы не потухало это мерцание, и не отнимаю лупу, смотрю до боли в глазах. Вот подтаивание приближается к огню ближе и ближе, вот померкли слабые отсветы окружающего льда, еще
