в самом деле «жилуха».
Очень колоритен старик — просто Микельанджело, с взлохмаченными волосами, с глубоко сидящими горящими глазами. Или это рыбак из сказки, тот, что выуживал ночами звезды из глухих лесных озер?
Он сидит лицом к печке, и от этого его глаза кажутся полными огня. В ватнике и сапогах с какими-то ремешками, похожими на уздечки, с металлическими ободками — старожил, рабочий дальнего прииска, едет в отпуск к дочери.
— А может, и совсем там останусь, в Киеве. Походил по тайге, помыл золотца достаточно. Я еще на Колыме начинал, вона, чуешь?
Старик для меня находка, он все здесь видел.
— Я здесь раньше всех ходил, на разведке еще был. — Он широко поводит руками вокруг, словно забирает в свои могучие объятия весь этот богатый край, и тайгу, и реки, — С самого, самого первого сроку я здесь. Я еще с Зайцевым ходил, с Атласовым на Сугдже работал, вона, с каких пор, с тридцать первого, поди, если не забыл. Меня тут все знают — Артемыч я. Кому скажешь — все тебе: «А, как не знать». А уж в тридцать-то четвертом, — он опять повел рукой, — скопом начали рыть, общая, значит, пошла добыча металла, я уж в массе работал. Обженился тут, детей тут родил. Я и Билибина Юрия Александровича знал.
Его брови, как жесткая осока, выгоревшая от засухи. Глаза сверкают. И мне нравится в нем отсутствие равнодушия; когда он смотрит в свое прошлое, он горит им и сейчас, а как, наверное, горел раньше!
— Сейчас здесь что, если не считать тайги, в поселках — жилуха, а тогда глухомань везде была, поселков никаких, якуты да еще кочевые какие-то ходили, и то редко. Летом иногда медведей без проходу, дичь чуть не у домов из-под ног порхала на каждом шаге. Чтобы пролезть, деревья рубили. Да и сейчас, — он смотрит на меня и смеется, — тебе хватит и топей непролазных, и дерев — не пробьешься, а особо с вьюками. На севере пока еще совсем глуховато. Медведей до черта. Я их много пострелял. Держись, одно слово. Да не боись, я не для того…
Володя спит на нарах в спальном мешке, хотя в избушке тягостно жарко, и я с тоской смотрю на заделанное окошко.
Все мы курим. Угощаю папиросами, народ с «ключей» радостно хватает их из коробки, и я довольна. Табак у них давно кончился, а «поскребыши» каждый оставил товарищам.
— Чтой-то парень твой, — говорит Артемыч и гнет ко мне с полатей свой мощный торс (я сижу внизу у печки), — сидя, что ли, спит в мешке? Ишь, как вздыбился.
— Привык, — говорю я и снова удивляюсь, как это Володя может спать свертываясь колесом.
Я расспрашиваю Артемыча, проверяю у него и у охотников кое-какие сведения о наледях и источниках, которые намереваюсь посетить.
Откликаются охотно.
— Наледь-та, вода, значит, идет поверх льда, а тут, как морозы зачнут, она и растекается, от берега до берега. Еще и на пойму вылезет.
— Нет, нет, Артемыч, мы наледью называем не воду, а лед, наледь, лед, который образуется от наледной воды. В народе да кое-где и в литературе раньше называли наледью воду, что идет поверх льда.
Он согласно кивает.
— Можно и так. Видел много раз. Лед речной ломается, вода из-под него хлещет. Морозы — дай бог, все замерзает. А вода снова и снова льет, лед растет метра на два-три, а то и на шесть, а поверх него еще бугры, верно? Об этом спрашиваешь?
— Об этом.
— Все реки зимой кипят, — говорит парень-отпускник. — Вроде река повышается от этого льда и, такая высокая, ледяная, тянется на километры. А бугры сливаются, реку перегораживают, из-за этого весной заторы, вода поднимается, ломает берега. А от завалов вода еще выше идет. И-и, навидались такого-то.
Это мне и надо.
— Во, во, так и есть, — охотники кивают одобрительно. — Все реки, почитай, такие. — Вот эта, Юдома, всю зиму кипит. Аллах-Юна тоже. Пойдете на Аллах-то? Красота река. Посмотришь сама. На речках, что помельче, тоже наледи попадаются — на Анче, Кочулюкане.
Они называют те же реки, которые и у меня значатся с «кипящими» наледями. Наледи чаще всего говорят о том, что под руслом есть талики и подземный сток, а это здесь далеко не везде. Любопытно, что наледи являются своего рода шубой для воды и утепляют подрусловый поток, он часто под наледью сохраняется.
— А знаете, как по таким кипящим наледям машины зимой водить трудно? — Тонкий рыжий парень сидит ближе всех к печке. — Мой брат шофером работает. Это, я вам скажу, героем надо быть. Я бы не мог, черт с ними, с надбавками. Зимой машины ходят вверх по этим рекам. Проваливаются в ваши наледи, по-нашему — кипень, весь лед водой насквозь пузырится, машины выбраться не могут, а выберутся — буксуют на льду, шоферы мучаются. А морозы страшенные, сколько народу пообморозилось!
— Вся беда еще в чем, — говорит Артемыч, — мостов через большие реки нету, через Лену, Амгу, ширища вон какая, потому машины и идут только зимой, по льду, растаскивают тот груз, какой летом баржи да пароходы навезли по воде. Самолетам не угнаться. Аэродром у нас здесь на воде либо на льду. Вот так. Когда время придет, железку к нам протянут.
Всех интересует, почему «кипят» наледи. И я объясняю. Чаще «кипят» они на тех реках, что были относительно многоводны, у которых мощный слой рыхлых отложений, неровное дно, и подземный поток как бы выливается наружу, когда мороз перехватывает пороги.
Печка уже не гудит, как вулкан, и постепенно темнеет. В избушке страшно накурено.
— Ты сама-то домой как пойдешь? — спрашивает Артемыч.
— Хочу по Белой от Аллах-Юня, к Охотскому перевозу, а успею или нет, не знаю.
— Да, время не раннее, а если опоздаешь на Охотский, придется ждать самолета. Так-то. Ну, спи.
Мне надавали много «адресов», где лежат никогда не тающие наледи, но, кроме одного, все оказались вне нашего маршрута.
Перед сном, в этой духоте и жаре, Артемыч заворачивается во что-то похожее на тулуп.
— Сходи на Ржавый, слышишь, — говорит он из-под тулупа, — там наледь тоже никогда не растаивает. Мне по грудь будет, я забыл тебе сказать. Лед полосатый, грязный, видно, много годов лежит.
Ржавый у меня в плане.
Я зажигаю свечку и смотрю на жука, такого обыкновенного с виду, но пришедшего ко мне необычным путем. Жук продолжает свое бессмысленное метание в банке. Скоро он ослабнет от этих движений и погибнет. Осторожно бросаю в банку крошки хлеба. Ругаю себя за неграмотность — не знаю, чем надо кормить таких пришельцев.
Перед
