тем как лечь, Володя положил в банку немного травы. Все это темнеет на дне в неприкосновенности, а жук, игнорируя угощение, уже как-то вяло скользит мохнатыми лапками по стенкам.
ДАНТОВ ЛЕС
Как-то сразу после солнца, ветра, простора и тепла привольно раскинувшейся долины начался мрачный лес и глухие лесные болота. В узком ущелье мало солнца, вокруг влажный полумрак. На открытых местах болотные кочки. На кочках, поодаль друг от друга, тоненькие лиственницы. Кочки заходят далеко в лес, стоят во мху, и, хотя сверху воды на них не видно, пышные их подушки насыщены водой до предела — вокруг лошадиных копыт мгновенно образуются и тут же пропадают темные озерца.
Между кочками растет багульник и голубика. Эти лесные болота никогда не просыхают. Близко залегают мерзлота и коренные породы, а под мхом лежит серый иловатый суглинок со льдом или глина.
Тропа пропала. Связанные цепочкой вьючные лошади застревают между деревьями. Приходится останавливаться, распутывать веревки, а иногда и развьючивать.
Долина все сужается, сквозь стволы заметно, как сближаются ее склоны. Поднимаемся вверх, лес темнеет. Стало жутковато. Громко хлюпает вода. В полутьме на возвышенных местах пучками розовеет кипрей. Странно видеть его здесь. Даже он, старый знакомый, этот кипрей, почти постоянный наш спутник, кажется здесь чужим.
Деревья стоят, как мрачные сторожа, на высоких, до полуметра и выше, опорах-пьедесталах и опутывают эти опоры, как щупальцами, своими же обнаженными распластанными корнями. Корни спускаются по стволам вниз и уже совсем тонкими кончиками уходят в землю.
Болот уже нет, только небольшой ручей спускается нам навстречу.
Выходим из леса на южный, еще освещенный солнцем склон. Оказывается, что от болот мы не ушли, только здесь на болоте вместо мха растет трава. В распадках сочатся источники.
А потом пошли гари и ветровал. Пожары спалили деревья, траву, кусты, мох — черные деревья, черные пни, черные сучья кедрового стланика, будто застывшие в мучительных судорогах руки. Ни одной свежей, зеленой былинки, ни одного цветка. Царство прошлого, безнадежного и тягостного, как преддверие Дантова ада. Сквозь черный частокол погибшего леса видно густо заштрихованное им небо.
Заметно, что пожары прошли недавно. Обычно через два-три года после пожара появляется кипрей — веселый иван-чай с нежными розовыми метелками. Потом вейник, через пять-шесть лет — мох. Считается, что ягель — олений корм — вырастает только через десять лет. Если сгорает вся трава с корнями и верхним слоем почвы, на пожарищах ничего не растет по семь-восемь лет.
Лиственница — властительница тайги: одна она в этих краях растет и на склонах гор, и на террасах, и в долинах. Только у самых русел рек, прячущих талики с водой, растут лиственные деревья и кустарники — ива, рябина, тальник. А постоянные спутники лиственницы — багульник, брусника, голубика, лишайники и, конечно, мхи.
Лиственница растет почти над самой мерзлотой на талом летом слое всего в двадцать сантиметров, корни ее распластаны, она легко валится набок даже от слабого ветра. Упавшие деревья загораживают тропу, и мы то и дело перелезаем через них или обходим стороной.
Попасть снова в свежий лес было как выйти из ада, хотя лес опять оказался глух и темен. Потом запахло прогретой хвоей, под ногами среди сухого мха и травы замелькали серые глыбы песчаника.
У высокого склона горы проводник Иван и Володя перевьючивают лошадей, укрепляют подпруги. Предстоит крутой и тяжелый подъем. Три перевала в день, все тропы почему-то проложены не траверсом — вдоль склона, с постепенным подъемом, а прямо вверх, в лоб, будто кто-то нарочно, со зла, для мучений, наделал такие дороги. Страдаешь за лошадь и все же едешь. На очень крутых подъемах Володя и проводник идут пешком, а навьюченные лошади тянут все время. Считается, однако, что лошади с седоком идти все же легче, чем с вьюком.
Стыдишься за людей и ощущаешь свою вину тоже, понимаешь, что в таком отношении к живым существам кроется что-то большее, чем небрежность, это скорее ощущение власти над тем, над чем нельзя иметь власть, — над жизнью и смертью.
А пока перед нами лошади, с которыми мы вместе преодолеваем эти дьявольские кручи, эти скользкие, замшелые подъемы и спуски, как в бездну. Как они стараются, напрягают не жалея свои мускулы, останавливаются в изнеможении, еле переводя дух, и я вижу, как, стянутые подпругой, тяжело ходят их бока и как трудно им отдышаться из-за этой подпруги. И как они, не ожидая полного отдыха, почти тут же (понимают необходимость!) без понуканий снова тянут вверх.
Тропа все круче, лес постепенно редеет. Под ногами плоские, серые, покрытые лишайниками камни, скользкие от тающей мерзлоты. Между камнями на ветру качаются звездочки камнеломки. Просветы между деревьями все чаще, и мы выезжаем на седловину.
Водораздельные пространства тянутся бесконечно, куда хватает глаз, и кажется, по ним можно ехать, никуда не спускаясь. Слева и справа внизу начинаются долины и уходят глубоко вниз, прямо или извиваясь вместе с белеющими на их дне речками, и седловина, по которой мы идем, тоже слегка извивается, но каждый ее изгиб — километры. Похоже, что идем по спине гигантского и бесконечно длинного неподвижного зверя в пестрой, от разноцветных лишайников, шкуре.
Иногда я схожу с лошади. Приволье хребтов неотразимо. Открытый горизонт, голубые складки гор. Кое-где поднимаются ветки кедрового стланика.
Вся поверхность и в лесу, и на открытых местах, и даже здесь, на каменистом склоне, имеет увалистый, бугристый вид: везде «работает» мерзлота. Если нагнуться и рассмотреть, все эти холмики и увальчики не что иное, как система трещинных морозобойных полигонов, в середине вспучившихся.
От водораздельных болот бегут вниз мелкие верткие ручьи, они прячутся в осыпях и пропадают в затененных, прохладных долинах, полных таежной тишины.
Горные каменистые россыпи нередко занимают все водоразделы. Среди хаоса раздробленных скал как-то особенно ощущаешь древность Земли. Россыпи покрыты тончайшей коркой лишайников и кажутся черными, дымчатыми и бурыми. Возникают эти россыпи от разрушения горных пород, от резкой смены температур воздуха и от очень сильного здесь морозного выветривания.
Горные россыпи собирают воду горных вершин и питают небольшой надмерзлотный слой. В изломах поверхности среди мелкой, нежной зелени даже сейчас, в засуху, выходят, тихо позванивая, тонкие струи холодных ключей.
Россыпи — конденсаторы влаги воздуха. Между крупными глыбами кое-где виднеются стекловидные пленки льда — остатки подземных льдов, которые, впрочем, нередко и не растаивают полностью, а подпитывают родники. Льды эти возникают от замерзания талых весенних вод и осенних дождей в пустотах переохлажденных камней и в их трещинах. Иногда лед накапливается до значительной толщины. Он заполняет промежутки между камнями и со временем прикрывается
