плащом разрушающихся осыпей — дресвой и суглинком.
Вот и спуск в долину. Путь по седловине кончился.
ПОГИБАЙ-ПРОПАДЕШЬ
Берег быстрой и довольно полноводной здесь реки Джепканги сух и ровен. Пышное разнотравье по берегам, рябина, шиповник. Долина широкая, хорошо прогрета солнцем.
Оставшаяся позади погибшая тайга, как бы впечатляюща она ни была, стирается в памяти торжествующей силой живого, цветущего леса. Надпойменные острова и террасы утопают в купах лиственных деревьев и высоких кустарниках. Здесь такое их богатство, что можно забыть о суровости нашей хозяйки — вечной мерзлоты. Издали среди зелени видны огороды и даже парники. Мы ведь на самом юге нашего района.
Похоже, что раньше мерзлота здесь залегала ближе, а теперь, после того как человек приложил к земле свою деятельную руку — строил, корчевал, рубил, она отступила в глубину и дала ему возможность заняться немного сельским хозяйством.
Проводник ищет брода. Раза два или три он входит в воду и возвращается обратно, наконец связывает вместе двух вьючных лошадей, берет поводок от первой в руки и, оглянувшись на нас, входит в поток. Следом двинулась я, за мной, помедлив, Володя.
Река выглядит неглубокой, но скорость течения оказывается больше, чем можно было предположить. От движения кружится голова, все бешено несется в сторону, лошадь ежесекундно спотыкается. Я смотрю на ее темные уши, они то стоят торчком, то от малейшего изменения шума воды (а он все время меняется) или от стука копыт о камни разваливаются в стороны, или только одно остается стоять на страже. Вьючные лошади идут вытянув шеи, их подтягивают повода, которыми они связаны.
Вдруг почти у самого берега, куда мы должны выйти, лошади стали толчками погружаться в воду. Вокруг них с верховой стороны потока сразу закипели белые пенистые бурунчики. Поднимая вверх морды, они хрипят и крутят головами. Сзади неожиданно раздается сильный всплеск. Оборачиваюсь — Володи нет. Лошадь с пустым седлом трясет головой, будто пытаясь вылезти в гору. Так и есть, зад ее осел, она в яме.
— Иван, Иван, стойте, Володи нет.
Иван не слышит меня из-за шума реки. Он занят своей лошадью и двумя вьючными: те тоже то ли плывут, то ли выбираются из ям. Веревка, которая связывает их, мешает. Их кивающие в напряжении головы видны за дергающимися вьючными ящиками и сумами, уже сильно подмоченными и темными снизу.
Грузное барахтанье с той стороны, где я не ожидала, тяжелое дыхание — и Володя почти уже за моей спиной, значит, все в порядке, жив. Сесть в седло ему не удается: он хватается за седло и за гриву лошади, повод поймать не может.
— Володя! — кричу ему. — Все будет в порядке, держитесь за гриву!
Иван уже выбирается на берег, значит, ям больше нет. Володе трудно передвигаться в воде в сапогах и мокрой одежде. Он громко и нервно кашляет и дышит открытым ртом. Глаза круглые, губы лиловые, молчит.
— Сейчас, сейчас выберемся, Володя, уже мелеет, все в порядке!
Вылезли. Иван огорченно бормочет:
— Черт его знает, кто же думал, казалось, все нормально, два раза пробовал, сами видели, почти до середины реки доходил. Ямы у берега, вот что.
Он чувствует себя виноватым, хотя вины за ним, конечно, никакой нет. Обращается к Володе:
— Не дрейфь, парень, река неглубокая, в таких не тонут, плавать-то умеешь?
Володя молчит. Он мокрый, с него потоками бежит вода. Будто поняв меня, он вдруг улыбается (в самом деле улыбается!) и говорит довольно внятно:
— Умею.
Камень с плеч. Нам столько предстоит бродов, посложнее этого.
— Хозяйка тебе спирту даст, — довольно говорит Иван. Он не сомневается, что у нас есть спирт, и полагает, что спирту заслуживаем мы все. — Согреешься, окрестим, значит, тебя. Через полчаса в поселке будем. Порядок.
Володя молчит, уже успокоился и даже чем-то вроде доволен. Я теперь привыкла различать на его постоянно сумрачном почти детском лице, с вытянутыми в трубочку губами и сдвинутыми бровями, даже самые легкие тени удовольствия и неудовольствия.
— Погибай-пропадешь, вот что, — говорит он и уже явно улыбается, пряча, однако, от меня глаза.
— Что, что?
— Кореец. Помните корейца, как его, Ли Хван, что ли? Всегда говорил, чуть что плохо: «Ай-яй, погибай-пропадешь». — И слегка картавит: — Воду туда-сюда таскай-таскай, совсем погибай-пропадешь, через тайга пойдешь, ай-яй, погибай-пропадешь…
А верно, кореец так говорил. Володя, оказывается с юмором. В самом деле погибай-пропадешь. Но дальше будет тяжелее, и я довольна, что Володя постепенно приготовится к нашим трудностям. Похоже, он действительно доволен крещением.
А вокруг разлита такая мягкая, такая нежная тишина. Так неожиданно тепло здесь у реки, что не хочется расставаться с этим даром. В теплом сумраке пахнет какими-то кустарниками, какими-то невидимыми цветами. Тропа идет между тополями. От тропы поднимается легкая пыль, и темные склоны раскинувшихся вдалеке гор приветливо встречают нас. Скоро ночлег.
ДЕНЬ ТВОЕЙ ЖИЗНИ
Володя чем-то недоволен. Устал? Простужен? Прошу выпить спирта, конечно разведенного, хоть двадцать граммов. Нет, выпил чаю. Вспоминаю нашего замначальника, который опасался, что Володя выпьет весь мой спирт до первого прииска.
Володей я в общем-то довольна. Но вечно хмурое его лицо переносить тяжело, не покидает чувство не то вины, не то каких-то невыполненных обязательств. Говорю ему примерно так:
— Любой день — и легкий, и трудный, и веселый, и грустный — хорош. Если только это не день трагедии и непоправимого несчастья. Любой день. Так же как нет плохой погоды, любая — хорошая. Каждый день — это день твоей жизни, неразменная ценность. Он нужен и прекрасен. Береги его, не торопи его, цени его, прости ему все.
— А если человек, — говорит вдруг Володя, — делает в своей жизни не то, что ему нравится, и каждый день его жизни для него невыносим поэтому?
— Например?
— Например, человек хочет ездить, ну вроде как мы с вами, а он должен сидеть в конторе, прикованный к столу, и только раз в году может куда-то уехать? Ему, может, жизнь не мила.
— Тогда пусть он добивается того, чего хочет. Его тянет в пустыню, в тайгу, в океан — так пусть он делает шаги к своей цели, и тогда каждый день его жизни будет днем приближения к этой цели. Но сколько людей ни за какие блага не поедут ни в пустыню, ни в тайгу, ни в океан. Им нужна лаборатория и вот тот письменный стол, о котором вы говорите. И каждый день их жизни дорог им и ценен.
Все дело в том, как смотреть. Часто о простых истинах мы узнаем случайно, от кого не ожидали. Вот, например, много
