секунда — и гаснет мой «бриллиант». Опять ничего.
Но когда на ладони остается маленькая мутная лужица воды, я вижу крохотный кусочек дерева, щепы. Простой щепочки, принесенной водой. Да, нужно волшебство, чтобы превратить ее в «бриллиант». Поворачиваю кусочек пинцетом и тщательно рассматриваю. Маленькая белая, а теперь мокрая желтеющая щепка. Такое изумительное зрелище создалось от преломления лучей света в кристаллах льда около простой маленькой щепки!
ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ СОТНИ ЛЕТ
Горит дневной костер. Оранжевое пламя порхает прозрачной косынкой и истлевает в светлом воздухе. Дневной костер — всегда сам по себе, ночной — светит нам.
Мы закончили измерения в шурфе со льдом, отобрали пробы на анализы, наспех закусили и выпили чаю. Но шурф продолжает приковывать мое внимание. В стенках шурфа мерзлый темно-желтый суглинок, почти коричневый, с небольшими включениями торфа. Если этот торф отколоть, кажется, держишь в руках кусок полевошпатового гранита, в котором почти нет кварца и слюды.
Любопытен и лед, хотя нового он в себе уже ничего не таит: множество длинных, до полусантиметра, пузырьков воздуха, круглых, блестящих, как ртуть, цепочками тянется вверх. С ними обрывки мха, торфа, взвешенные частички ила — ветвистые, лохматые, переплетающиеся, все то, что обычно находится во взвешенном состоянии в воде болота или тихого, застойного участка реки или озера. Скорее всего старицы.
Вдруг замечаю в выброшенном Володей искрошенном льду что-то черное. Какой-то комочек. Он вморожен в лед, но отличается по цвету от всех включений. Осторожно обкалываю его, жду, пока растает лед, и вижу на своей ладони небольшого черного жука, вроде плавунца. Жесткокрылый, чуть отливающий синевой. Сколько он пролежал здесь — тысячу лет, пятьсот или сто? Так или иначе, стародавний житель. Хорошо бы его сохранить, чтобы не поломались крылья и ноги, до возвращения в Якутск. Помещаю его в алюминиевую бюксу, но потом переношу в небольшую стеклянную банку с крышкой, только что вымытую из-под масла. Туда же мы опустили кусочки льда, чтобы жук не иссушился.
Тихо и безветренно. Володя оделся, сложил наше имущество и нерешительно посматривает на шурф. Мне тоже жаль оставлять его: а вдруг пороем и найдем еще что-нибудь? Но уже иссякает день, солнце прощально подмигивает из-за дальнего леса, река порывами посылает влажный, холодеющий воздух.
Отдохнувшие лошади, немного подкормившиеся острой травой маревых кочек, оседланы, нагружены; мы трогаемся вдоль террасы и через полчаса подходим к переправе. Проводник немного просчитался, лошади где-то не достали ногами дна, и всех нас понесло вниз, но, к счастью, недалеко. Продукты подмокли, и их пришлось сушить.
Совершенно уже в темноте поднимаемся по тропинке вверх на крутой правый берег, идем между черных кустов и наконец располагаемся в зимовье.
Зимовье — избушка метров в двадцать, без сеней, дверь прямо на улицу, вместо порожка свежий обрубок лиственницы — набито прохожим людом до отказа. Но все охотно потеснились, и оказалось, что чуть ли не треть полатей свободна. Мы разместились у окна. В окне, если вплотную прислониться к стеклам (да, здесь были стекла), видны звезды. Вымокшие и основательно продрогшие, мы устроились у печки. Печка из поставленной на попа большой железной бочки из-под солярки раскалена докрасна и горит вишневым цветом. Вокруг, сняв портянки и рубашки, сидит человек пятнадцать мужчин. Свет только от печки.
Прежде чем устраиваться на отдых, я сказала Володе, чтобы поставил банку с жуком на окно.
Сидя у огня, можно предаться блаженному отдыху и бездумью. Вокруг что-то рассказывают, все, конечно, интересно, но передо мной неожиданно оказывается Володя и (о чудо!) глядит не на печку и не на груду сапог в углу, нет, Володя смотрит прямо на меня совсем круглыми глазами и бормочет:
— Он там, — кивает на окно, — он плавает.
Держится он так таинственно и заговорщически, что я отхожу вместе с ним к окну. Кто-то, очевидно, переправляется через реку. В темноте?
— Скажите перевозчику, хозяину, мы ничем помочь не можем.
— Жук плавает, — шепчет он — в банке… вот…
— Жук плавает?
Сон мгновенно слетает. При свете свечи мы рассматриваем жука. Показываю знаками — никому не говорить, чтобы не трогали из любопытства. Жук действительно плавает. Он не очень уверенно загребает своими маленькими мохнатыми лапками желтоватую воду, тыкается носом в стенки банки, но не опускается на дно, где осел небольшой слой ила, а поднимается кверху.
Конечно, мне хочется сохранить жука! Чем бы его накормить? И надо ли его сейчас кормить? А что если он потеряет свои слабые силы, стукаясь об эту банку? Во что его можно пересадить? У нас были бидоны из-под спирта, была посуда, но, пожалуй, самым лучшим «домом» для жука была все же эта банка. Но неужели он так и будет бесконечно вертеться в ней вверх и вниз, так даже только что пойманный жук долго не выдержит!
Жука решили оставить в банке. Банку поставили на окно и прикрыли бумагой с дырками, а чтобы она не была видна, вокруг нее поставили лабораторные ящики.
«КИПЯЩИЕ» РЕКИ
Лица людей такие, что хоть картины с них пиши. Зимовье стоит на пересечении нескольких троп. Народ самый разнообразный. Охотники, пробавляющиеся сейчас мелочью, — далеко в тайгу ходить не время, — отпускники с приисков, старатели-одиночки.
Сюда, в зимовье, пришли пешком. У каждого где-то в крохотной избушке на каком-то далеком «ключе» остался приятель или двое, а он идет сейчас с мешком или рюкзаком ва продуктами, бельишком, табаком. Собственно, все здесь идут пешком, одни мы на лошадях.
Идут старатели с прииска на прииск, попытать счастья где придется. Вот парень, говорит: «Без кино надоело, хочу повеселей жить, хоть здесь и не «жилуха», а все же на Бриджит Бардо посмотреть иногда хочется».
Другой идет жену проведать, третий — к невесте: «Коли за кого не вышла, скоро свой дом рубить буду. Может, тут и приживемся, как придется».
Один совсем в «жилуху» собрался — на Большую землю. В темноте его лицо кажется скуластым. Якут? Но о «жилухе» обычно говорят и скучают русские, стосковавшиеся по России.
— В какую жилуху едете?
Отвечает убежденно и гордо:
— А Чурапча. Не знаешь, наверно? Хорошее место, не то, что здесь.
Чурапча! Еще бы не знать! Под Якутском. Равнинное приволье Лено-Амгинского междуречья с его «лунным пейзажем» — аласами, с небольшими колками леса, перегороженного жердями, чтобы не ходил скот. Разбросанные домики села, скорее деревни, где за дворами, как кусты, стоят большие лопухи, где один-два магазина, клуб и амбулатория. И вот поди ж ты — Большая земля, «жилуха» Чурапча!
Сейчас в Чурапче, говорят, большой поселок, создан ансамбль танцев Якутской республики — вот теперь там, может, и
