одном месте куски мерзлого бурого суглинка, лежащего над плотиком, похожи были на черную вулканизированную резину с правильными ячейками до трех миллиметров. Видимо, это сделали газы. Беру на ладонь кусок этой «резины», такой твердой и прочной, из тех, что сносу нет. Держу на руке и чувствую, как уходит из куска эта прочность и сила, как слабеют стенки, и через какие-нибудь три-пять минут в моих теплых пальцах лежит старая вощина, темные пчелиные соты, отломанные от прошлогодней рамы забытого в амбаре улья.
Я не хочу ждать следующего, последнего этапа умирания, последнего превращения в ничто надежного, крепкого, «вечного» на вид материала (как обманывает нас наше зрение, как ошибаются глаза!) и бросаю кусок наземь.
А вот еще задача: ледяные пропластки в породе идут четким белым пунктиром. А края пунктира обрывисты. Почему они обрывисты?
Каждый пласт показывает свою историю. Читать не просто. Не все еще буквы этого письма мы знаем.
На этом прииске мы распрощались с Сашком Расхватовым. Прощание было очень дружеским и трогательным.
В последний день со мной по шахтам ходил начальник прииска Малютин. Решительное лицо, папироса в углу рта. Когда кончается одна, вынимает вторую. Уравновешенный человек, но, как оказалось, очень увлекающийся. В прошлом геолог-поисковик по железорудным месторождениям. Семья в Якутске. Жена приезжает только изредка, дети учатся в педагогическом институте.
Люди ради любимого дела надолго оставляют все самое свое дорогое. Оставляют на год, на пять и десять лет, иногда на всю жизнь. Бывает, отдают и ее. Мы разговариваем, и Малютин вдруг вынимает изо рта папиросу, глаза его суживаются от какого-то мне еще неизвестного удовольствия, и он говорит воодушевляясь:
— Я вижу, что вам, мерзлотоведам, не обойтись без тех, кто роет землю, бьет шурфы и бурит скважины. Вот без таких, например, как мы, или без изыскателей, что ли. Вам самим не справиться с этим, никаких средств не хватит. У меня мысль… Ваша наука двинется вперед семимильными шагами! Надо в штате всех экспедиций, особенно изыскателей, что «роют» землю, иметь мерзлотоведа. Ведь наши выработки пропадают впустую, а для вас это клад. Знаете? А почему не хлопочете? Бесполезно? А почему бесполезно? И нам бы пользу принесли — советчики рядом, на мерзлоте ведь работаем.
— Есть важное «но»…
— Не чувствую.
— Сейчас почувствуете. Представьте, я ваш сотрудник. И начинаю командовать: не оставляйте шахты открытыми, не оттаивайте забои ни паром, ни бутом, ни электричеством, ни водой: это портит температурную картину. Ах, у вас там удушливые газы? Что, даже отводные трубы не помогают? Что, гаснут свечи, фонари и лампы? Рабочие не могут работать? Так как же быть? Да, еще ваша вентиляция летом мне тоже мешает: нагнетает туда жару. Еще: в шурфах костры не жечь. Так мерзлоту не возьмёшь?
А буровикам я скажу: не проходите скважины с промывкой горячей водой, вы отогреваете стенки и породу за обсадными трубами, там образуются талики, как же я буду мерить температуру мерзлоты? Ах, не можете без горячей промывки? Мерзлота инструмент прихватывает? Ах, его приходится даже бросать там? И вот еще что: нужно делать остановки через каждые пятьдесят метров, суток на десять, чтобы опять же замерять температуру… Ах, у вас план?!.
— Пощадите, хватит, — кричит он смеясь. — Сдаюсь. Все четыре лапы кверху. Идея с дефектом, я согласен. Но что-то все же, мне кажется, можно сделать.
— Спасибо, как говорят, на добром слове. Конечно, что-то можно сделать. И делается, но маловато. Мерзлотоведы иногда участвуют в экспедициях изыскателей, но правила такого нет, и нет там в штатах мерзлотоведов. А можно было бы многое. У изыскателей везде идет шурфовка, по ходу работ можно мерить (приближенно) температуру, брать пробы, зарисовывать, фотографировать, осматривать образцы мерзлых кернов и многое другое.
Малютин говорит:
— Я же говорил…
— А можно идти так, как я иду сейчас. По следу. Вы закрыли шахты, а я их после открываю. Так тоже делают.
Есть еще одна возможность изучать вечную мерзлоту, хотя бы только ее температурный режим, — это проводить наблюдения на тех десятках полярных и метеорологических станций, что расположены в стране мерзлоты. Кое-где это делается, но на очень малую для нас глубину, полтора-три метра, и только для почвоведов. А какую густую сеть наблюдений можно было бы создать на этой громадной территории! И без специальных поездок.
ЗАБРОШЕННЫМИ ТРОПАМИ
Как никогда, мы почувствовали тепло приюта в этой маленькой таежной гостинице. Приветливая, душевная Мария Ивановна, выхаживавшая меня, провожает нас, накинув на плечи платок, и я смотрю на ее седые волосы с грустью и радостью. Наш путь вниз по долине, туда, где сходятся стены гор. Внизу, над самым ручьем, закрывая его, лежит бело-розовое облако — тальник.
Здесь множество старых троп. Тропы зарастали, на их месте подымался пушистый лиственничный молодняк, и теперь только по уходящей в глубь тайги подростковой поросли можно угадать бывшую здесь когда-то тропу.
Названия мелких ключей и речек, все эти Пустой, Холодный, Держи, Бам, Вставай, Скалистый, Кресты, Узнай, — отзвуки той жизни, которая здесь проходила когда-то, история развития и освоения края. Осталось много и якутских названий: Джепканга, Анча, Сунча, Евканджа и другие.
Проводники у меня перебывали разные — от бывшего учителя и матроса-десантника до задубелых плотогонщиков. Сейчас у нас солидный Никита Саввич, тоже бывший моряк. Вместе с Володей они вьючат имущество. У Володи теперь все же несколько более веселый вид, хотя смеяться он по-прежнему считает неприличным. Вьючить лошадей он научился, и теперь мы не останавливаемся, едва выйдя с ночной стоянки, чтобы снять болтающийся вьючный ящик или вытащить вьючную суму из-под брюха лошади.
Уже поднялись вверх остатки голубого тумана, и нерастаявшие снежники сверкают в коричневых падях ближних гор. Лошади осторожно обходят два бревна у дома, на которых я не раз сидела. Не проходит и пяти минут, как все в нашем маленьком караване приобретает обычный вид. Равномерно покачиваются вьюки, покуривает проводник, сидя в седле на первой лошади, видно по своей привычке наклонившись вправо. Дым его трубки относит ветерком в кусты, где он повисает, словно прозрачные шарфы, потом пропадает в глубине.
Позвякивают котелки, которые Володя почему-то крепит так, что они все время гремят. Поблескивают стремена, переступают ноги вьючной лошади, идущей передо мной, покачиваются ее серо-черные бока, слабо скрипит седло, и я уже приспосабливаюсь к ритму похода и с этого уже привычного мне высокого места осматриваю мир, всегда новый и жадно ожидаемый.
Попадаются темнеющие распадки с пенистыми голубыми ручьями, источающими стужу, с валунами вдоль потока — замшелыми или покрытыми, как загаром
