говорил, что владение сном должно преподаваться в школе с первого класса, тогда у человека выработается привычка и он сможет жить во сне, и это не стеснит разнообразия сновидений и возможную их фантастичность, жизнь во сне может быть каждый раз иная или одна и та же. Человек будет заниматься во сне, если захочет, и своей специальностью или любой другой, даже которой он, может быть, и не знает, и он сможет даже изобретать что-то, ведь известно, что многие открытия делались во сне или, во всяком случае, подготавливались…
И тут я вспомнила. В детстве, лет тринадцати-четырнадцати, у меня во сне был свой каменный дом высотой в три-четыре этажа, но в обычном понимании этаж был только один — наверху. Все остальное — каменная кладка, внутри которой узкие лестницы наверх. Дверей снаружи нет, но с любого места, когда поймешь, что спишь, можно попасть в дом, если встать на колени, закрыть глаза и упереться лбом в стену. Тогда сразу очутишься на лестнице. А наверху — широкие, бесконечно длинные, полутемные коридоры, в которых всегда сквозняки, и большие, тоже полутемные комнаты с тяжелыми драпри и огромными окнами. Обстановка каждый раз какая захочу (можно бежать по коридору и приказывать — вот здесь то-то, а там то-то). И громадные веранды без перил, и бесконечные дали во все стороны.
Но самое главное — это то, что в доме можно делать что хочешь, увидеть что хочешь и кого хочешь, надо только с вечера захотеть это и лечь на два часа раньше и эти два часа лежать с закрытыми глазами и неотрывно думать обо всем этом и о доме.
Я жила в своем доме почти два года. Удивительно, что дома, похожие на «мой дом» я увидела много лет спустя, в Италии, по пути из Неаполя в Рим. Всходило солнце, над коричневыми от поздней осени виноградниками поднимался клубами розовый туман. Я узнала эти каменные массивы с одним только этажом наверху. Это были крохотные городки Лацио.
Я рассказала все это Манчу. Он пришел в неописуемый восторг.
— Неправдоподобно! Изумительно! Вы — мой единомышленник. Я уверен теперь, что об этом думают многие. Идеи, как говорится, витают в воздухе. Постойте, это было в вашем детстве?
Он прикинул, как давно это могло быть.
— Может, вы даже первая, может, вы пришли к этому прежде, чем я, но вы пришли стихийно, случайно и только для одной цели, а я иду сознательно, широко и целеустремленно. У вас частный случай. Мои задачи глубже, логичнее. У меня система, почти разработанная. Оставайтесь здесь, на две недели, через две недели пойдем отсюда вместе, я буду помогать вам работать, мы за это время все обдумаем…
Володя спал с самого раннего вечера, как только поужинали, а проводник сначала слушал наш разговор и даже подмаргивал мне, кивая на Манча, вот, мол, что несет, но, когда я начала рассказывать что-то похожее, лег на нары и заснул.
На рассвете, когда мы собирали вещи, таскали и вьючили их, Манч неотступно ходил за мной, уговаривал остаться.
Он долго шел за нами и попрощался у брода.
Переправившись через неширокую речку, проводник остановил лошадей и укрепил вьюки. Проходя мимо меня, он смеясь кивнул назад, в сторону оставленной за рекой тропы, и покрутил у виска пальцем.
— Вы его знаете?
— Не. Я не здешний.
К вечеру я поняла, что заболела, а после следующей ночевки еле села на лошадь. Простудилась, видимо, в шахте. Болит горло, стучит в голове. Жарко, и я хватаю ртом ледяной воздух.
Хочется лечь и лежать, уйти в забытье. А впереди километры горной тропы, не меньше двух перевалов и, может быть, броды. Только бы не упасть с лошади. Надо доехать.
Перед глазами расплываются каменистые водоразделы, лошадь идет по брюхо в каких-то кустах, покрытых инеем; внизу мелькает мох, мутная болотная вода над примятой травой, какие-то спуски, брод; лошадь падает на колени, поднимается.
Поперек склонов тянутся невидимые раньше грядки, как на огороде. На грядках в ряд, как капуста, маленькие красные и желтые кустики березы. Смутно доходит, что это похоже на делли — промытые талыми водами и дождями грунтовые полосы стока, немного, кроме того, оползшие от солифлюкции. Потом чувствую теплую шею лошади и запах пота: я лежу лицом вниз, лошадь стоит, понимает — с седоком неладно.
Появилась дорога, плетни, навесы, сарайчики — близко поселок. Склон круто выгибается, дна долины не видно, горных работ тоже. Учащенный шаг лошади, подъем, поворот, еще один, и — дом. Высокий плетень, как из громадных метел, домик, неотличимый от всех других.
Это — гостиница, где живут друзья. Какая-то женщина встречает, ласково что-то говорит, вводит в дом. Вижу русскую печь, за занавеской «горницу», три кровати, цветы на окнах. Выбираю ту кровать, которая у стены; не верю, что все это для меня, что-то говорю хозяйке, перед глазами ее пестрая кофточка в черный горошек, ее седые волосы, стянутые в пучок, и шевелящиеся губы — она в чем-то убеждает. Киваю ей и падаю на кровать.
Потом были неторопливые, наполненные блаженством два дня. Хозяйка, дорогая Мария Ивановна, поила меня чаем с молоком и брусничным вареньем, кормила грибами и домашней лапшой. Такое может только присниться. В небольших оконцах листья герани подсвечены солнцем. На половичке серый котенок.
Никаких обязанностей. Хозяйка шьет, сидя у моей кровати, и я слежу за каждым ее движением — накидывает нитку на иголку, будто рисует ниткой скрипичный музыкальный ключ. Множество ключей. Никогда раньше этого не замечала.
Приехал Сашок. Он взял у начальства какие-то отгулы и хочет поработать с нами. Теперь я особенно этому рада. Вместе с Володей они обследуют шахты, их здесь много. Завтра пойду и я.
БЫТЬ И СТАТЬ
Я услышала их разговор неожиданно. Возвращалась с маршрута, за кустами услышала голоса. Я стояла над обрывом, они — на бечевнике у воды.
— Хочу написать книгу «Незнайка в стране мерзлоты», — сказал Сашок. — Будет любопытно. Я сейчас как Незнайка, ничего не знаю, ничего не понимаю в мерзлоте. И все делаю не так, наверное, как надо. А хочу понимать.
Володя спросил почти без ехидства:
— Ты книгу напишешь после того, как плотину построишь? Или после того, как нефть найдешь? Или когда мамонта разыщешь?
Сашок весело хохотнул; как мальчишка, подпрыгивая на одной ноге, ответил:
— Я жить собираюсь сто лет, не меньше. И все сделаю. Я здоровый и всего хочу, а такие, знаешь, сколько живут? Все двести. — И с отчаянием добавил: — Хочется все разом. Трудно только решить, с чего начать. Знаешь, если
