превращаясь в воду, иней на камнях.
Стало жарко. Я сняла ватную куртку, потом шерстяную кофту. Володя же обычно до ночи остается в том, что надевает с утра.
Мы шли уже много часов и радовались, что идем хорошо, как неожиданно замелькали обугленные стволы, земля почернела. Появились беззащитные, одинокие деревца, окруженные провалами. Все меньше живых деревьев.
— Иван, — крикнула я проводнику (это у нас уже третий Иван). — Иван, так ли едем? Здесь недавно был пожар. Еще в болото попадем!
Он отмахнулся:
— Не, здесь сухо. Это старое. Так, краем захватили.
Нет, на старое не похоже. Это недавний пожар. Месяцев пять назад, не больше. Через год на пожарищах обычно появляется кипрей, через три — вейник и пушица, через десять — пятнадцать — багульник и голубика. А тут все голо и черно. Ну, а если пожар, то мерзлота оттаяла и могли появиться болота. И чем дальше, тем больше углубляемся мы в эту черноту. Уже пропали пожухлые травы, и копыта на черной заторфованной массе проминают все больше «блюдец» с водой. Или Иван не знает, как тут появляются болота? Но он снова возражает:
— Э, все в порядке, карты смотрели, болот нету.
Остановились. Я еще раз посмотрела карту. Идем правильно. Значит, о пожаре никто не знал. Вокруг черные плеши, голая земля, издали похожая на чернозем. Кочки, кудрявые от обугленного мха.
Потом слышу, Иван свистнул и сердито сказал:
— Задрать тех чертей-мужиков за бороды… Куда направили. Теперь чего делать? Зашли уже. Теперь только вперед.
Земля под ногами совсем раскисла, и вскоре мы вошли в сплошное болото. Оно тянется влево и вправо, куда достает взгляд. Лошади стали тонуть по стремена, спотыкаться и падать. Пытаемся идти в другом направлении — еще хуже, там, оказывается, ямы. Одна лошадь провалилась и чуть не была задушена веревкой. Пришлось всех лошадей развязать, но оказалось, что это не лучше: они начали биться и валиться набок.
То и дело спрыгиваем в воду, развьючиваем то одну, то другую лошадь, все они барахтаются в грязной жиже. Вьюки сбрасываем прямо в грязь и воду. Не успеваем сесть и тронуться, как все начинаем сначала. Одна упавшая лошадь, ноги которой скользят где-то в глубине, очевидно по льду, отчаянно вытягивает шею, чтобы не захлебнуться: вода доходит ей до морды. Мы мечемся от одной лошади к другой в этом черном холодном месиве, скользим и тоже падаем.
Болото растянулось километра на полтора. Шли через него четыре часа, еле вылезли.
Когда началась сухая земля, мы остановились, чтобы почиститься и перевьючить лошадей. Мылись в какой-то колдобинке с чистейшей, прозрачной водой. От торфяного дна она казалась черной. Руки и ноги болят, лицо горит. Обмыли ящики и сумы.
Я сижу на сломанной ветром лиственнице, измученная, в мокрых брюках, в залитых грязью сапогах и в съехавшей набок шапке. Счищаю щепкой и руками куски засыхающей грязи, воду впитала одежда. Володя стоит передо мной. Губы его дергаются в преддверии улыбки. И он неимоверно с этой улыбкой борется.
Говорю жалобно:
— Что с вами, Володя?
Губы его дергаются еще сильнее, он пытается сделать свое младенческое лицо суровым.
Володя поворачивается ко мне, вытягивает рот трубочкой, морщит его и говорит почти со слезами на глазах:
— Это день нашей жизни… нет? Каждый день… вашей… нашей… жизни (он уже фыркает) очень хороший… мы его должны… ценить… он единственный и неповторимый…
И он хохочет. Первый раз вижу, как Володя смеется.
Он прав, припомнил! Но мне веселее от его смеха, и я тоже улыбаюсь.
— Погибай-пропадешь… — говорит он, успокаиваясь и вздыхая. Я грожу ему пальцем, а он уже сопит, счищая ногтями грязь со своего брезентового плаща.
Потом вышли к реке и долго шли берегом, до самого вечера. Насытились светом, легкой дорогой. Были долгие сумерки и такой же долгий светлый вечер. В темноте перешли долину какого-то притока. Тропу пересек ветер, стремительно летевший своим путем. Он вздыбил хвосты и гривы лошадей, громыхнул ведром и чайником в мешке и умчался. Я успела глубоко вдохнуть запах ночной травы и сырости.
В темноте подошли к перевозу. Все уже накрывала таежная ночь, холодная до остроты. Река шумела, мы почти не слышали друг друга. На той стороне среди деревьев светился огонь в зимовье перевозчика. Иван с Володей кричали то по очереди, то вместе. Было приятно видеть огни. Они уже грели нас, хотя никто не вышел на берег и не откликнулся на наш зов.
Мы стояли неподвижно под гудящими елями в холодной темноте. Усталые лошади переминались под вьюками. Наконец кто-то отозвался. Мы стали ждать лодку, но ее не было. Голос тоже пропал. Опять стали кричать в ревущую черноту, и спустя какое-то время из нее вдруг ответили, что повезут.
Пришла крохотная узкая лодчонка. Наши сумы, ящики и седла перегрузили ее. Мы сидели в полном мраке, еле дыша, чтобы не перевернуться.
Лошади идти в воду не захотели. Ни понукание, ни кнут не помогали. Иван взял повод одной из лошадей в руки и сел в лодку. Лодка послушно зачерпнула воду. За первой лошадью после долгих колебаний на наш уже издалека призывный свист пошли остальные. Им пришлось плыть.
НЕ ВСЕ ЛИ РАВНО КТО ПЕРВЫЙ?
В уединенных долинах среди старых, поросших травой отвалов земли чернеют устья заброшенных шахт. Некоторые из них хорошо закрыты. Около таких шахт остались рассыхаться на ветру деревянные валки с тросами для спуска. Вороты у них обычно гнилые, тросы ржавые. Никаких оборудованных спусков в такие шахты нет. Но только эти шахты надежны для определения температур горных пород.
Щебнистый склон узкой долины густо порос голубикой и лиловым иван-чаем. Шахта только что вскрыта. Рядом брошенный валок с витками проволоки, почти перееденной ржавчиной.
— Она ничего, — говорят рабочие, — выдержит. — И переглядываются.
Валок полузасыпан землей и почти зарос травой.
Шахта вполне подходящая: долго стояла закрытой. Сверху два метра утепляющей «пробки» — два ряда бревен, закрепленных в боковых стенках шахты, между ними утрамбованная земля и мох с торфом, сверху глина. «Пробка» предохранила шахту от воды и обрушения и, конечно, от зимнего воздуха, от летней жары и поможет восстановить истинные температуры мерзлоты. То, что нам нужно.
Под «пробкой» зияет черная дыра, которую пробили рабочие, сняв часть наката. Туда нужно спускаться. Что там — неизвестно.
Володя как-то суетится, смотрит в землю, хмурится. Очень обеспокоен. Я понимаю — волнуется, думает, что я заставлю его сейчас спускаться в эту неизвестную темноту на этой трухлявой проволоке. Но спускаться я буду сама.
Рабочие говорят:
— Э, ничего с вами
