приладишь, чтобы не дуло. Да, сейчас прямо, пока Николай плиту затопит. Надо поесть хоть второй раз за сутки…
Горел свет, все говорили, топали, уже трещала плита, и через открытую дверцу летели золотые «шмели», а Володя спал не просыпаясь.
Мы забыли, что на улице ночь. Всеволод рассказывал, расспрашивал меня — о маршруте, о мерзлоте, о Москве. Я поделилась всем, что встретилось на пути.
Дисциплина их меня удивила. При общем добром и товарищеском отношении друг к другу, включая самого Всеволода, его распоряжения исполнялись быстро и с каким-то веселым удовольствием, по одному слову, по движению головы. Дважды ничего не повторялось.
— Особый отряд, — улыбнулся он. — Один к одному, других не беру. В нашем деле иначе нельзя.
Я спросила:
— Что там все-таки было с отрезанной головой?
— Ездили на эксгумацию. Далеко в тайгу. Я, между прочим, не спал уже двое суток. Думал, справимся, взял кроме врача только вот его одного — Клементьева. Надо приучать к нашей работе. И еще — не хотелось шумихи и разговоров. А оказалось, что втроем справиться очень трудно. Много лет назад сюда была сослана группа осужденных узбеков. Из колхоза. Они жили здесь, работали, потом мыли золото. Их прозвали «басмачами», так просто, за глаза, конечно. Люди-то в общем они были неплохие. Потом они все как-то рассеялись, кого куда перевели, кто уехал домой. Остались трое. Они захотели еще здесь пожить. Попросили выделить им для разработки ключ, то есть долину ручья, где государство уже отработало, но кое-что осталось в отвалах грунта.
Ключ был дальний, глухой, весь заросший по дну кустами и осокой. Ехать к нему надо было два дня, а пешком идти — и того больше. Узбеки завезли себе туда продуктов, приспособили под жилье какую-то избушку. Через несколько месяцев один из них пришел за продуктами и сказал, что третий их товарищ умер: его стукнуло металлической рукояткой от валка, и они его похоронили. Все они, как он рассказывал, стояли наверху у валка, один подошел к валку очень близко, ручка вдруг сама завертелась и тяжело ударила его по виску. Умер он сразу.
Сначала все отнеслись к этому спокойно и с доверием, но потом пошли слухи, разговоры, что узбеки повздорили между собой и убили одного, может быть, сводили давние счеты, может, для этого и попросились на дальний ключ.
Оставшиеся двое были взяты под подозрение, задержаны, и получилось так, что спустя почти год Всеволоду пришлось вместе с врачом и Клементьевым ехать на этот удаленный ключ на эксгумацию. Ехали почти двое суток, спали плохо, потому что палаток не взяли. Больших надежд на результаты не возлагали: слишком много прошло времени, вряд ли что можно было увидеть.
По описанию узбеков в распадке у ручья среди камней нашли могилу, она оказалась неглубокой, чуть ниже верхней поверхности вечной мерзлоты. По мусульманскому обычаю, человек в могиле не лежал, а сидел, вроде как в нише, лицом к востоку, прислонившись к стенке спиной и упираясь головой в потолок. Они пытались его вытащить — ничего не вышло.
Тогда Всеволод распорядился, чтобы Виктор отрезал «басмачу» голову, так как надо было все-таки извлечь его оттуда и осмотреть. Человек сохранился полностью и имел вид только что похороненного. Клементьеву поэтому было особенно трудно. Руки его дрожали.
Самым удивительным и страшным оказался момент, когда из отрезанной шеи узбека хлынула свежая кровь и залила руки и одежду и Клементьева и умершего. Прошел год, а кровь не свернулась и не замерзла, находясь все время в жидком состоянии.
— Если бы я не видел своими глазами, никому бы не поверил, — сказал Всеволод. — Как вы думаете, отчего это могло быть? Доктор был удивлен не меньше меня. Он вам завтра сам расскажет, он здешний и пошел к себе домой ночевать.
Могла быть только одна причина — опять же она наша хозяйка здешняя, — вечная мерзлота. Трупы она сохраняет тысячи лет. Но чтобы не свернулась кровь — такое я узнала впервые в жизни. Ни о чем подобном никогда не слышала и не читала.
Неглубокая могила узбека находилась на самой грани талого грунта и мерзлоты, которая здесь с каждым дюймом глубины набирала силу. Прикрытый мерзлой почвой, труп не замерз. Но и тепла было недостаточно, чтобы он разложился.
Эксгумация показала, что это действительно был несчастный случай: узбек был убит по собственной неосторожности и это подтверждали обнаруженные на его голове повреждения. Теперь с узбеков снималось подозрение, и Всеволод очень этому радовался.
— Как-то верил я им с самого начала. Но что поделаешь — работа, должен был все проверить, я здесь и прокурор и следователь. А Виктор Клементьев из дома уехал в первый раз. У могилы он дрожал и отказывался, я пригрозил, что отправлю домой; мы держали с доктором доски, которыми была прикрыта сбоку яма, и помочь ему не могли: нас могло прихлопнуть. Вот его психика и не выдержала, бредил тут и вас беспокоил, извините…
Печка почти потухла, все уже спали; свет был погашен, и только густое красное свечение вокруг печной дверцы освещало железный лист и край кровати, на которой мы сидели.
РАЙСКИЕ КУЩИ
Мы идем навстречу осени. И чем дальше на север, тем ярче ее пожары. Лиственница, лиственница… ярко-желтая, кое-где оранжевая, и каждая ветка, как елочная мишура, качается, и касается нас, и густо осыпает иглами, будто благословляет по старым традициям зерном — на богатство, на счастье, на жизнь.
Стволы деревьев и прутья ветвей стали чернее и выглядят намокшими. Солнце пронизывает белесую воздушную синеву острыми мечами. Только поднявшись высоко в небо, оно слегка приоткрывает тайны ущелий, крутых обрывов, обнажает резкие срезы и изломы скал, лишенных леса и кустарника.
Лошади осторожно переступают ногами по каменистым высыпкам. Начинается крутой спуск, все круче и круче вниз. Вдруг просвет, еще один, потом целая полоса света. Она растет все шире, больше, раздвигается, как занавес, и вот она уже до горизонта. Долина реки Бам.
После желтого полыханья тайги эта долина, как гигантская корзина, полна пестрых и ярких цветов. Лихое буйство не сибирской, а среднерусской осени.
Сверху хорошо видно, как на дне долины шириной километра три влево, вправо, то к одному, то к другому склону перебрасывается тяжелое тело реки — серо-синяя кобра. Вдоль реки пышные заросли высокоствольной березы, тополя, ольхи, рябины в непотухающих красно-оранжевых осенних огнях. И еще — ель. Здесь много ели, любительницы постоянной влаги. Она дает густые и сочные мазки зелени по всей этой пестроте.
Увидев такое на Колыме, и воскликнул однажды журналист: «Чудо! Необъяснимое чудо, никем не
