плитой, за ней где-то в углу спит Володя, а рядом с моей перегородкой ворочается еще кто-то. И стонет. И разговаривает.
У меня невыносимо болит зуб — моя «мудрость» никак не пробьет себе дорогу. Лицо безобразно распухло, глаза заплыли. Из окна дует холодный ветер, но мне больше некуда деваться. Делаю бухгалтерские подсчеты, привожу в порядок свой рабочий дневник.
Чтобы как-то защитить себя от холода, я повязала голову шерстяной кофтой (шарфа с собой не взяла) и закрутила рукава в узел на затылке. Сама я завернулась в короткое серое одеяльце, обтрепанное по краям, давно списанное и данное мне хозяйкой в качестве дополнительного утепления.
Человек за перегородкой храпит, бормочет и даже выкрикивает целые фразы.
Внезапно бормотание его перешло в явственные слова и выкрики.
— Да, да, послушай… значит, было так… Я тебе скажу, как было… значит, он лежал, нет, он сидел прислонясь к стене… А мой говорит… давай режь… режь не тяни… Я подполз сзади, взял его за голову… подожди… да, я взял его за голову, а резать не могу, не могу. А мой говорит: будешь резать или мне за тебя резать? У меня не четыре руки… Я же доски держу… режь быстрей да вытаскивай… И я взял его за голову и стал пилить ему шею… подожди, да, да… Я отрезал ему голову…
Я перестала писать. Что это такое? Кто там за стеной? Убийца? Бандит? И без охраны. Может, кто-нибудь из освободившихся уголовников, снова взявшийся за старые дела?
Мой верный защитник спит в дальнем углу, как младенец, и я думаю, что это хорошо.
А может, кто-то из случайных людей, проезжий, проговаривается во сне о своих сокровенных тайнах?
— Подожди… я тебе скажу, как было, — продолжает он. — Я, значит, держал его голову и никак не мог ее отрезать…
Меня начала бить мелкая дрожь. Я представила себе всю картину…
— Вот так было… я отрезал ему голову, и на меня как хлынет кровь… залила меня всего… я же на корточках к нему добирался… я никак не ожидал… что кровь…
Я не выдержала, вышла из своего закутка и подошла к кровати. Надо узнать, что это за тип. На кровати лежит и, как в бреду, мечется молодой паренек с чистым, тонким лицом. Как обманчива внешность! Белокурые волосы перепутались, рот искажен. Четко, громко, как рапортует, он непрестанно почти кричит:
— Кровь хлещет… а я голову держу… отрезанную голову держу одной рукой… а другой его самого… а он на меня валится… потому, что его голова держалась у потолка… а голова его у меня из руки выскакивает…
Я разбудила парня. Не понимая и не открывая глаз, он мотал головой. Я трясла его, тянула за руки и заставила сесть.
— Кого вы там зарезали, говорите! Да говорите же, не мычите…
Он открыл глаза, покачивался из стороны в сторону и стонал.
— Она у меня падала… а кровь-то залила все… понимаешь, кровь залила, вот что… — он говорил жалобно.
— Я понимаю, что залила, — шипела я, чтобы не разбудить Володю. — Кого вы там зарезали?
Мелькнула мысль: «А если он сейчас придет в себя и схватит меня, как нежелательного свидетеля своего бреда?»
— Кого вы там убили? — почти кричу ему в лицо громким шепотом. — Кому вы там голову отрезали? Ну же, отвечайте…
Парень открыл глаза, снова закрыл их, опять открыл, потряс головой и плечами, сгоняя сон и кошмар, потом с ужасом уставился на меня, быстро-быстро заморгал главами, в глазах возник безумный страх, он таращил их, потом закрыл лицо руками и закричал.
Володя в углу зашевелился. Парень вновь посмотрел на меня и бессильно, страдальчески, как перед мстителем, возмездием, которого не избежать, протянул:
— А-а-а-а…
Я села на пустую кровать напротив. Что еще такое? Парень раздвинул локти, снова посмотрел на меня и, трясясь от страха, опять простонал, закрывшись руками:
— А-а-а-а…
Чего-то он боится. Вдруг дошло — меня! Я вспомнила о своем виде. Боится меня, это ясно. Я — чудище мщения! В самом деле, ночью увидеть нечто закутанное в рваное серое тряпье, волочащееся по полу. Распухшее, перекошенное лицо, затекшие глаза. На голове что-то намотано, и сверху еще торчат какие-то угрожающие изломанные руки-рукава.
Парень в ужасе хрипит мне в лицо:
— Ты кто?.. Кто ты? — И как от сильной боли стонет: — А-а-а…
Надо это прекратить. Я спросила сурово:
— Кто вы?
Он будто очнулся и сказал слабым голосом:
— Я — Клементьев…
— Кого это вы там резали, Клементьев? И когда резали? И где?
— Сегодня ночью… то есть вечером… то есть днем еще… да нет, утром еще… светло было…
Парню не больше двадцати лет. Беспомощные глаза. Действительно, трудно ему было резать; видно, правда, кто-то его заставлял.
— Так вечером или утром? И кого вы резали?
— Басмача… то есть он бывший басмач… то есть он не басмач вовсе… их звали так… то есть не звали, а это прозвище… он не живой в общем-то… он мертвый…
Еще не легче.
Снаружи возник шум, топот лошадиных копыт. Казалось, под окнами осадила галоп сотня лошадей. Громкие голоса, лошадиное ржание, и в комнату ввалилось человек пятнадцать молодых ребят. Впереди всех совсем молодой, ловкий, красивый человек. Легкими шагами он подошел ко мне и четко представился:
— Всеволод Прокопенко, здешний прокурор.
Нужно было, наверное, иметь немалое мужество, чтобы представиться, и с такой изысканностью да еще ночью, этому чудищу — мне. Все в нем, включая эту давно забытую обязательность воспитанных людей представляться, сразу расположило к нему. По-видимому, приехал забрать этого бандита. Что значит глушь — преступник даже не арестован и без охраны. Спит себе.
Я назвала себя.
Он очень обрадовался:
— Как приятно — Академия наук! Сюда при мне еще никто не приезжал. Мы ворвались с таким шумом, ночью, извините, пожалуйста, за беспокойство, такая работа…
Всеволод, он так просил называть его, сел рядом со мной на кровать. Клементьев протирал глаза и все еще не мог прийти в себя. Посматривал на меня и время от времени вздрагивал.
— Он так кричал во сне, что я вышла из-за своей перегородки. — Я кивнула на закуток. — Сидела, работала, он кричал, что кому-то голову отрезал и кровь хлестала.
Всеволод засмеялся.
— Мой помощник. Молодой совсем, зеленый. Собственно, практикант еще. Первый раз на эксгумации. Разбудил?
— Я не спала. Писала, считала. Дует. Окно разбито, а у меня вот зуб мудрости лезет, видите, как разнесло. Завязалась кофтой, из окна очень дует. По-моему, он меня испугался.
Я рассказала все, и мы оба вволю посмеялись.
— Петров, посмотри там окно за перегородкой, может, что
