не будет. — И тащат валок с заржавленной проволокой к самой дыре.
Я не могу сказать, что испытываю радость от предстоящего, да и вообще-то в шахты и штольни и любые подземелья даже по лестнице спускаюсь только по крайней необходимости. Внизу двадцать пять — тридцать метров — это примерно высота семиэтажного дома. Что там?
Валок устанавливают точно над отверстием, на крюк надевают за высокие дужки-ручки — таску, то есть железное, глубоко вогнутое «блюдо», тоже валявшееся здесь. Там, где дужки вверху соединяются, их цепляют за крюк. Крюк ненадежен, не очень крепко захватывает широкие дужки.
Я становлюсь ногами в таску, рабочие начинают медленно крутить валок. Как меня где-то учили, вынимаю одну ногу из таски, протягиваю ее перед собой, нахожу носком стену и начинаю тихонько от нее отталкиваться.
— Знатно! — кричат сверху довольные рабочие. — В самый раз. По-старательски.
Я скрываюсь из их глаз. Вижу узкий круг неба, затемненный склонившимися людьми. Слежу, чтобы таска не вертелась, так она может соскочить с крюка. В слабеющем свете вижу, как дужки таски приближаются к самому краю крюка и останавливаются где-то уже в полусантиметре от него.
Кричу вверх:
— Тихо, тише, тише!
Не знаю, слышат ли меня. В следующий раз надо будет сказать, чтобы слушали, а то они там разговаривают и, кажется, спорят.
Осторожно снимаю ногу со стены и чуть подпрыгиваю на той, что в таске. Крепко, двумя руками держусь за проволоку — а вдруг таска все же сорвется, тогда хоть на проволоке повисну — я все-таки альпинистка.
Таска почти выравнивается. Зажигаю фонарик, осматриваю стены. Но дужки опять приближаются к краю крюка. Наверх теперь кричать уже бесполезно, не услышат. Снова выравниваю таску.
Шахта в самом деле хороша. Стенки почти не отекли, только немного сверху: видимо, и проходили ее, и закрывали зимой. Четко видна слоистость илисто-глинистых отложений, ледяные прослойки, даже целые гнезда льда. Лед светит молочным перламутровым блеском. Намечаю примерно через метр-два места, где будут шпуры для термометров. Пробьем шлямбуром отверстия на глубину не меньше сантиметров семьдесят, заложим туда термометры, закроем сверху ватой и мхом и оставим на всю ночь, а то и на сутки.
Пробивать шпуры, вставлять термометры и вынимать их придется все же Володе, и спуск ему предстоит. Но это будет уже проторенный путь. Таску закрепим проволокой.
Дно шахты выглядит обычно. В стороны уходят черные туннели штолен. Я зажигаю и выключаю несколько раз фонарь — условный знак, чтобы меня поднимали, поправляю получше крюк и хватаюсь крепко двумя руками за проволоку.
МОЛЧАЛИВЫЙ МАНЧ
Для нас начался новый вид работы — в шахтах. Мы обследуем шахты везде — на маршруте, на приисках и в одиноких долинах, далеко в стороне от «караванных путей» таежников, охотников и старателей. Платим за вскрытие большие деньги. Ходим длинными подземными ходами-штольнями, то усыпанными мелкой, будто металлической, изморозью, то сверкающими сказочными снегами и льдом.
Холодными утрами поднимаемся по скользким мшистым склонам крутых распадков. Копыта лошадей разъезжаются по мерзлоте. Где-то далеко в горах находим шахту, а однажды встретили и человека. Одного.
Мы пришли в эту долину утром, обжитая избушка обрадовала. От реки поднимался человек в закатанных до колен брюках, зеленой ковбойке, с полотенцем в руках. Лицо было красно от холодной воды. Средних лет, с залысинами и с черной красиво подстриженной бородкой. Впечатление — турист на отдыхе.
В избушке по таежным требованиям уютно, оконце затянуто белым ситцем, над столиком зеркальце, очень тепло. Хозяин, мало сказать, не словоохотлив, а если бы не поздоровался с нами, подумала, что немой. Все показывал молча, молча убрал с нар свои вещи.
Мы немного разобрали свои тюки, и он проводил нас к шахте через молодой лиственничный лесок, выросший на порубке, помог вскрыть шахту, ту, что поменьше. Она имела внутри, мы знали, приставную лесенку.
Сели на отвале земли у шахты и закурили. Представляться наш хозяин не торопился. Тогда я поинтересовалась его именем.
— Филипп Манч, — ответил он неохотно.
Я спросила о его национальности. Он равнодушно пожал плечами, как бы с недоумением:
— Русский.
Поинтересовалась бородой — почему такая аккуратная?
— Сам, — ответил он.
Почему он один и как ему здесь, одному?
— Хорошо, — ответил он.
Разговор трудный, а времени не так уж много. Мы с Володей стали спускаться в шахту, а Манч ушел.
Шахта заложена в крупной окатанной гальке с небольшим количеством суглинка, неглубоко и очень близко к реке. Часть ее оказалась в талике. Такая шахта единственная, и мы занялись ею основательно. Вылезли очень грязные, мокрые и замерзшие до предела.
У Филиппа было много дров и хорошая печка, которая все время топилась при открытой двери. Пришел Филипп, все так же в одной рубашке, несмотря на холод, и с голыми ногами. Обедали вместе. Филипп обеднел хлебом, но угощал куропатками и брусникой. Мы выложили свои продукты и сварили компот.
До вечера мы снова работали в шахте. К вечеру шахту закрыли. Манч оказался преподавателем начальной школы. Приходит сюда второй год летом — поохотиться, подумать.
— О чем подумать?
— О многом.
Я уже хотела ложиться спать (он уступил мне свой топчан с матрацем из сена и удивительно мягкой подушкой, я догадалась, — из птичьего пуха), но снова задала вопрос:
— А о чем, собственно, о многом?
Ответ был неожидан:
— Пишу книгу.
Я удивленно обвела избушку глазами.
— Не ищите бумаги. Я в голове пишу. Мысленно. Записать это просто.
Подумала, что о книге, конечно, говорить не будет. Оказалось, нет.
— Пишу о многом, — повторил он. — Например, о снах.
Я разочаровалась.
— О снах?
— О снах толком ничего не известно. Работы, конечно, есть, но все не то, не в том направлении. За рубежом больше мистика, а у нас — все вокруг учения Павлова. Мы теряем очень много. Человечество, я имею в виду. Сон не используется полноценно.
Я думала, речь идет об обычном сне. Оказывается, нет, а о сне — второй жизни. Не сразу осознала, что он уже не молчалив, а очень оживлен и разговорчив.
— Это третья часть нашей жизни, восемь часов в сутки, — говорил Манч, — и нужно разумно ею распорядиться. Сон, конечно, должен быть отдыхом. Отдыхать нужно обязательно. Но этот отдых может быть одновременно и сознательной жизнью. Какой-то частью сна можно, конечно, восполнять дефицит дневного времени, изучать что-то и запоминать во сне, но главное — все внимание должно быть направлено на сознательное продолжение жизни во сне. Эмоциональной и интеллектуальной.
Надо каждому настроиться на вторую жизнь, правильно понять ее смысл, надо научить людей подготавливаться к ней, и тогда они смогут ею пользоваться. Сном надо владеть.
Он
