пустыни, тонкой темной коркой. Плоские, серые, с лишайниками. Иногда валуны лежат цепочкой, как бусины крупного ожерелья. Мы идем по области древнего оледенения. Вода у берегов как в аквариуме — виден каждый камень. Глубже в водных струях светится чистое крупно-каменистое дно. За ночь от мороза и ветра деревья потеряли множество великолепных листьев, их развевал ветер, ронял в воду, и они лежат сейчас здесь покорно и тихо. Листья, планируя, опускаются на воду, с разгона делают по воде маленький приветственный круг и медленно отплывают в сторону, присоединяясь к другим, как карнавальные лодки в далекой южной гавани. Я смотрю на них сверху секунду-две, потом дергаю поводья. Все сразу приходит в движение, бег и верчение листьев усиливаются, они вовлекаются в общую струю потока и несутся вниз, вспархивая на гребнях, как бабочки…
Долина круто поднимается к небу. Идем по пойменному лесу. Тропа то перебрасывается на острова, то опять на берег. Много раз она пропадает совсем, просто как-то «растворяется» среди стволов и зелени. Вьюки застревают, связанные между собой лошади запутываются между деревьями, приходится их развязывать, вести по одной.
Временами нам кажется, что мы находим заросшую тропу, какие-то еле уловимые отметины на земле; снова связываем лошадей, выстраиваемся в цепочку. Но все это на несколько минут. Тропы опять нет, и лиственницы стоят почти вплотную. Их засохшие нижние ветви торчат в разные стороны и переплетаются друг с другом, как темные, закоченевшие пальцы. Снова вьюки в их тисках; Володя с Никитой Саввичем слезают с седел и, обламывая ветки о наши вьючные ящики, с силой проталкивают каждую лошадь. В час проходим не более полукилометра. Иногда ветки рубим топором.
А почему бы не пойти по ручью? Он широк, метров шесть-восемь. С упорством и остервенением, исцарапанные и ободранные, продираемся к свету, простору, в свежий «коридор», и облегченно вздохнув, идем по руслу реки вниз. Первое время это кажется приятным. Выбираем места, где камни помельче, где лошадям полегче. Но река невероятно петляет, а с ней петляем и мы. Перед глазами проходят одни и те же пейзажи, кажется, что мы едем обратно. И так часами. Часами вперед, часами назад. Завиваются, закручиваются петли. Впечатление, что стоим на месте, вертясь в этой утомительной карусели.
Что делать? В час и здесь не больше километра. Снова входим в таежные заросли, снова пробиваемся, обламывая и обрубая сучья. Потом, измучившись, вновь идем к воде.
Лес здесь смешанный. Стороны петель — меандров реки, обращенные к югу, полны трепещущих лиственных деревьев, к северу — мерно колыхающихся лиственниц. Под лиственницами обычно близко расположена мерзлота.
В узком ущелье, где всегда темно, входим под высокие своды мощных лиственниц. Сумрачно, сыро. Слева нависают скалы, от них веет сквозняком и льдом. Копыта лошадей легко уходят в податливый черный ил. Здесь хорошо идти без тропы: лес разрежен. Осторожно, как в цирке, переступают наши коняги через огромные корни, поднимающиеся над поверхностью земли почти на полметра, как щупальца спрутов, оцепеневших в неподвижности. Под корнями влажная земля.
Кроны деревьев закрыли небо. Идем будто в какой-то просторной подземной пещере, и где-то рядом бежит, поблескивая, тоненький, курлыкающий ручеек. Черная, иловато-торфянистая подстилка дна как бархат для его сверкающей россыпи.
Слева вдалеке появилась уже пилообразная цепь сверкающих в предвечернем солнце небольших хребтиков, за ней в дымке высокий хребет Сетте-Дабан (что по-якутски значит — семь ступеней или семь перевалов), а справа, совсем уже вблизи, громоздится наполовину видимый, наполовину угадываемый Тарбаганахско-Уэмляхский гранитный массив.
Встреча с Аллах-Юнем произошла неожиданно. Наша долина стала как-то расширяться, и мы незаметно оказались вроде как в лесах равнины. За высоким берегом спрятался Тарбаганах, зато ближе встала голубая цепь Сетте-Дабана, покрытая первыми осенними снегами. Мы, очевидно, вышли на тропу, идущую вдоль Аллаха.
А потом совсем рядом, слева за кустами, полыхнуло сильным светом широкой, открытой реки под низким солнцем. Между ветками и стволами появилось что-то большое сине-белое. Это и был он — Аллах-Юнь. Ветер ершисто скреб реку против течения и тащил над водой густую искрящуюся водяную пыль. Водяная пыль обволакивала нас, от нее влажно чернела тропа.
Из-под ног лошадей то и дело взлетали куропатки и тут же снова опускались среди кустов на землю. Проводник успел еще до сна у очередной нашей избушки прямо у входа застрелить несколько штук.
ЛУННЫЙ ПЕЙЗАЖ
Все началось с необычайного или, вернее, все началось с обычного — со впадин. Эти впадины (или западины, котловины) вызвали столько неразрешенных вопросов, что раньше нельзя было и предполагать. Потом оказалось, что надо выяснить не только происхождение этих самых впадин, но и подземных льдов и условия изменения климата и оледенения и многое другое.
Недалеко от Якутска, только переплыть Лену (ширина ее здесь каких-нибудь пять-шесть километров), на правом ее берегу, на так называемом Лено-Амгинском междуречье, вы попадаете в невероятную, совершенно необычную, сказочную страну, где тайга сменяется большими открытыми пространствами, вся плоская поверхность которых изрыта впадинами различной величины, занятыми полувысохшими и высохшими озерами.
Они находятся среди якутских поселков Майи, Тюнгюлю, Бестяха, среди пыльных, по виду совсем «расейских» степных дорог и леса, растущего здесь опять же русскими небольшими колочками.
Впадины, какие поглубже, восемь-десять метров, помельче — два-три метра, а где и все одной глубины. Размеры впадин — разные — десять, пятьдесят, сто, двести метров, километр и больше. То ближе друг к другу, то дальше, то совсем вплотную. А вокруг, по обрывам и берегам их, кое-где виден лед или стоят какие-то невиданные, остроконечные, как шалаши, земляные конусы, рядами, в каком-то вроде шахматном порядке.
Между впадинами, если порыть, тоже почти везде лед. Поэтому сначала думали, что лед лежит сплошной массой. Некоторые впадины так близки друг к другу, что сливаются. Из одной впадины в другую можно переходить. Целые долины составляются из сухих впадин.
Якуты впадинам не удивлялись, они для них были обычны, как наледи на реках зимой или бугры со льдом, растущие почти на глазах и остающиеся иногда на столетия. В этом засушливом крае, где осадков всего до двухсот миллиметров в год, эти впадины — самые низкие, а следовательно, самые влажные участки, и в них поэтому растет трава и хорошо пасти скот. Впадины называются «аласы».
Для русского уха «алас» звучит нежно, таинственно и немного печально. У меня оно еще ассоциируется с английским «alas», это, увы, что-то безнадежное, неудавшееся. А в жизни все не так — это самые веселые, приветливые, плодородные и цветущие места мерзлотных земель. По-якутски «алас» — трава. Из-за травы, растущей во впадинах, их и называют аласами. Термин перешел к
