пропадаю. Теперь мы, черт возьми, пойдем в нашу круглосуточно работающую чайную. Я не пойду, конечно, в подземный ресторан и подземное кафе «Хидорус» — помните того рачка, что ожил через три тысячи лет? Его именем можно было бы назвать подземное кафе. Под землей водили вы, здесь поведу я.
Подошел Володя и протянул мне друзу крупных сросшихся кристаллов льда из шурфа — редкость невиданную. Каждый кристалл больше полутора сантиметров.
— А вы знаете, — сказала я Шугову, когда мы направились в чайную, — вот это последнее, что я вам показала, — оранжерея, чудо живых цветов во льду, почти можно сказать было, потому что мне такой букет преподнесли однажды в Якутске, когда я как-то возвратилась из экспедиции. Подарил мне его наш сотрудник, мой давнишний приятель. Он повел меня в подземелье, в нашу лабораторию, подвел к небольшой нише в стене и выключил в коридоре электричество. И в нише возникло нечто феерическое: глыба прозрачного льда, как громадный кристалл, подсвеченная сзади каким-то зеленовато-желтоватым фосфоресцирующим светом, и в центре ее букет свежих цветов — лиловые ирисы, пылающие огнем саранки и крупные синие незабудки, будто с каплями росы — оставшимися на венчиках пузырьками воздуха. Все дары окрестных полей Якутска — два шага от дома.
И лед в середине глыбы вокруг букета искрился от множества рассекающих его тончайших плоскостей с зимними морозными узорами-листьями. Казалось, что цветы стоят внутри другого — алмазного букета…
Сделал все это товарищ довольно просто — поставил в подземелье большое ведро с водой. У стенок ведра вода замерзла; не замерзшую в середине воду он слил, опустил туда букет и осторожно залил его водой. И все промерзло. Потом он вытряхнул ледяную глыбу из ведра и подсветил ее. Особенно изумляли морозные кристаллы вокруг цветов — такое нигде, пожалуй, не увидишь…
ВЕЛИКИЙ НЕПОЗНАННЫЙ
И вот уже далеко осталась Аллах-Юнь, и сентябрьские морозные ночи, и земля, источающая ледяной холод, и непуганые глухари на низких ветках осыпающихся лиственниц. А в уютной московской квартире моего старого школьного друга тепло, и я блаженствую, сидя в низком пушистом кресле, наслаждаюсь радостью встречи и радостью беседы с ним — Тимофеем Митоничем.
Тим высок и сутул, таким он был всегда, и черные его волосы, как и раньше, надо лбом разделяются на две высокие пряди, а глаза сияют по-прежнему детской голубизной. У него большая и красивая голова.
Тим встретил меня очень радостно, как всегда, быстро обнял, потом отодвинул, посмотрел, снова обнял, сказал ласково: — Все равно хорошая! — (Видимо, вид у меня был усталый). И посадил в мое любимое кресло.
Тим — физик, и с моих рассказов о мерзлоте, морозах и холоде мы, конечно, перескакиваем на его работы, на тот великий холод, который правит теперь в физике, на Великого Непознанного. Может быть, он таинственный отец нашей хозяйки — вечной мерзлоты?
И конечно, еще мы говорим о нашем детстве. Не так часто мы теперь видимся.
Мы беседуем, и мне, как неугомонному Сашку Расхватову или иронично-неспокойному Шугову, хочется сказать: «Эх, заняться бы физикой, вот это наука наук!» Тим и не мыслит для себя ничего другого, но, отвлекшись от сложностей высшей математики и молекулярной физики, с совершенно явным любопытством расспрашивает о том, что же я все-таки видела и перечувствовала.
Сам он из Москвы почти никуда не выезжал, в стране мерзлоты не был — он из тех, что идут к своему неведомому «морю» через лаборатории. Однако он всегда говорит:
— Мы с тобой удивительно сходимся во взглядах и одинаково любим путешествия.
Я пересказала Тиму все дни нашей жизни там, в оставленном крае. Рассказала и о своих спутниках: Володе. Сашке и Шугове (где-то в Якутске сейчас Володя и Шугов, еще дальше, в горах, Сашок). Поведала и о своих встречах в пути.
— Володя твой прелесть, — говорит Тим. — Но с ним тебе было нелегко. И неужели ты своим беспокойным характером не попыталась хоть как-то повлиять на него? Сказала бы ему, что пора вылезти из пеленок и стать наконец мужчиной? Чего ты улыбаешься?
Я вспомнила и рассказала Тиму об одной такой попытке почти в начале нашего маршрута. Однажды, едва только мы вошли в поселок и стали устраиваться в нашем очередном доме, как я обнаружила, что Володя забыл взять очень важные для работы пробы из шурфа, который он проходил днем.
— Вот что, — сказала я сердито, — завтра на рассвете вы пойдете обратно, отроете рядом с тем шурфом новый и возьмете все пробы. Здесь всего двадцать пять километров, туда и обратно пятьдесят, для вас это пустое, я и то столько ходила. Широкие долины, всего два перевала и один только мелкий брод, а главное — сквозная тропа вдоль реки. Не заблудитесь?
Володя вышел в пять часов утра. Нельзя сказать, что это был спокойный день для меня. Когда стало темнеть, я долго стояла у избушки, а потом сидела на порожке-обрубочке из лиственницы и ругала себя, корила: вернуть бы все обратно, не послала бы ни за что. Но как же, черт возьми, привить ему чувство ответственности, как сделать его взрослым?
Вглядываясь в черные неподвижные силуэты поселковых домов и деревьев, я пыталась поймать среди них маленькую приближающуюся точку. Наконец она появилась!
Вид у Володи, к моему удивлению, был необыкновенно довольный. Он и шагал как-то по-иному, размашисто и твердо. Подумав, я поняла: видимо, все же пришло время, и его, как цыпленка скорлупа, стали тяготить собственные пеленки. Может, не раз ему пришлось в этом первом его самостоятельном маршруте, кроме брода и перевалов, преодолевать еще и себя.
— Ну, и что было потом? — спросил Тим. — Как вы расстались?
— Прекрасно. Но кусочки скорлупы на нем остались до конца, хотя разница с первыми шагами его была огромна. Чувствуется, однако, еще две-три поездки — и все будет в порядке. Мама поразится.
Когда мы приехали в Якутск, мне удалось, повысив Володю «рангом», выписать ему вдвое большую, чем он ожидал, зарплату. Он очень обрадовался. Перед моим отъездом в отпуск прощаться пришел франтом — в новом костюме и каких-то ботинках на красной фигурной подошве.
Я вручила ему несколько фотографий, снятых мной в путешествии. Лучшая из них та, где Володя, спешившись, стоит на перевале, держа за повод свою лошадь, и задумчиво смотрит вниз на долины, затопленные облаками и туманом. Долины похожи на фьорды — скалистые вершины гор и хребты выступают над облаками как острова. Что-то вроде океанских берегов в Скандинавии.
Конечно, я много рассказываю Тиму о своей работе там, в стране мерзлоты, и с радостью посвящаю его в свои сомнения,
