XX в. в Таврическом дворце проводились общественные мероприятия, балы и другие торжества. В 1906– 1910 гг. интерьеры здания изменили в связи с размещением в нем Государственной думы.
Согласно воспоминаниям В.А. Маклакова, «состав Думы наглядно отразил… главную черту этого времени – моральное крушение старого строя. Сторонников его в чистом виде в Думе не было вовсе. Репутация консерватора тогда губила людей. Даже такие исключительно популярные, легендарные люди, каким был Ф.Н. Плевако, по этой причине не прошли по Москве. На правых скамьях, на которых мы видели позднее Пуришкевича, Маркова и Замысловского, сидели такие заслуженные деятели освободительного движения, как граф Гейден или Стахович. Они сами не изменились ни в чем, но очутились во главе справа. Эта правая оппозиция в Думе выражала подлинное либеральное направление; именно она могла бы безболезненно укрепить в России конституционный порядок»[93].
Главную роль в I Государственной думе играли кадеты (153 депутата). Так, председателем I Думы был избран представитель либеральной московской профессуры, член ЦК партии кадетов С.А. Муромцев, товарищами председателя – также члены ЦК князь П.Д. Долгоруков и профессор Н.А. Гредескул, секретарем – член ЦК князь Д.И. Шаховской. Ключевую роль в подготовке основополагающего думского документа оппозиции – «Наказа» сыграл член ЦК В.А. Маклаков. Видные члены кадетской партии являлись председателями и секретарями отделов, постоянных, временных и думских комиссий. Из 22 председателей отделов 16 принадлежали к кадетской фракции. Члены фракции «Народной свободы» председательствовали в 7 постоянных и 15 временных комиссиях.
Первым делом Государственная дума (по инициативе кадетов) обратилась к царю с требованием полной амнистии «для всех замешанных, так или иначе, в освободительном движении», а также проведения «самых радикальных реформ во всех сферах государственной жизни вообще и в области аграрных отношений в частности». В ответ на это 18 мая 1906 г. в Думе выступил председатель Совета министров И.Л. Горемыкин, который не поддержал идею «огульной амнистии» и пообещал не допустить «радикальной ломки государственного строя». Это выступление вызвало бурное негодование в Государственной думе, так как ее депутаты считали себя всенародно избранными представителями народа и полагали, что министры «не смеют указывать им границы возможных реформ, а обязаны беспрекословно осуществлять их веления». В результате бурного заседания I Государственная дума выразила недоверие правительству И.Л. Горемыкина. Депутаты надеялись, что после этого правительство либо подаст в отставку, либо на следующий день придет «с повинной, покорной головой». Однако не произошло ни того, ни другого. И тогда кадеты начали «штурм власти», объявив непримиримую войну Совету министров, который начал забрасываться массой запросов по различным вопросам, а когда представители правительства появлялись на думской трибуне, чтобы ответить на эти запросы, то их встречали и провожали криками: «Долой, в отставку! Вон!», а иногда и более резкими выражениями[94].
Таким образом, с самого начала работы Думы разгорелся ее конфликт с правительством. Ситуация часто накалялась до предела. Иногда дело доходило даже и до угроз. Так, на одном из заседаний трудовик Л.Ф. Бабенко бросил присутвовавшим на нем министрам следующую фразу: «Пусть уйдут, иначе наших министров может постигнуть та же участь, которая постигла офицеров на "Князе Потемкине-Таврическом"[95]. Другой депутат, либерал Ф.И. Родичев, сказал министрам: «Я не хочу назвать этих лиц палачами, но другой реальной силы, кроме силы палачей, они за собой не имеют»[96]. В этом конфликте П.А. Столыпин смог выгодно отличиться на фоне других министров. Министры не любили ходить в Думу. Они привыкли к чинным заседаниям в Государственном совете и Сенате, где сияли золотом мундиры и ордена. В Думе же все было иначе: здесь хаотически смешивались сюртуки, пиджаки, рабочие косоворотки, крестьянские рубахи, рясы священников; в зале было шумно, с мест раздавались выкрики. С точки зрения министров, Дума представляла собой безобразное зрелище. В ряде случаев доставалось и самому П.А. Столыпину. Так, депутат-кадет от Херсонской губернии Е.Н. Щепкин охарактеризовал его в своем выступлении следующим образом: «Министр внутренних дел П.А. Столыпин заявил нам, что он желает водворить спокойствие военными положениями, но в моих глазах человек, стоящий во главе гражданской администрации и заявляющий, что не может справиться со своими подчиненными и должен брать в подспорье войско, этот человек сам себе выдал, в сущности, свидетельство о невменяемости и неспособности к министерской работе»[97]. Тем не менее из всех министров не терялся в Думе только П.А. Столыпин, за два года познавший в Саратовской губернии, что такое стихия вышедшего из повиновения многотысячного крестьянского схода. Выступая в Думе, он говорил твердо и корректно, хладнокровно отвечая на выпады. Это не очень нравилось Думе, зато импонировало царю, которого раздражала беспомощность его министров[98].
Первый раз П.А. Столыпин выступил в Государственной думе 9 июня 1906 г. и произвел хорошее впечатление даже на своих противников. Высокого роста, с красивой осанкой, звучным, вначале несколько взволнованным голосом, плавной и убедительной речью с хорошей дикцией, он вызвал похвалы даже в радикальных печатных органах, где между строк чувствовалось удивление, что министр – и вдруг обладает даром слова и умеет держать себя на трибуне, так как в этот период преобладало мнение, что правительство насквозь прогнило и министры фактически потеряли способность к членораздельной речи и могут только рычать на подчиненных и казнить всех неугодных. И вдруг такое разочарование: министр – оратор, и неплохой оратор.
Вот мнение И.И. Колышко о думском дебюте П.А. Столыпина: «Перед дрожавшей от бешенства залой, перед "Думой народного гнева" появился элегантный молодой человек и без конфуза, но и без задора, со знающей себе цену скромностью, голосом и дикцией заправского оратора, заговорил. Эта первая думская речь Столыпина доказала силу слова. Прежде чем понять, что говорит Столыпин, Дума заслушалась, как он говорит. Справа налево прошла как бы электрическая струя. Насторожились одинаково и Марков с Пуришкевичем, и Милюков, и Аладьин, и Нечитайло с Неписайловым, вплоть до "кавказских обезьян" – крайней левой. У всех было удивление, у многих насмешка и зависть, но злости – ни у кого. Столыпин сказал одну из самых незначительных своих речей; но она произвела наибольшее впечатление – своей искренностью, теплотой и простотой. После косноязычья Витте, после серой бездарности Горемыкина новый талант правительственного Цицерона прямо ошеломил. Просто не допускали на стороне власти таланта, искренности. А встретившись с ними – осели. Словом, дебюту Столыпина мог бы позавидовать сам Шаляпин. И всем стало ясно, что отныне к именам думских сирен прибавится еще одно имя, еще один парламентарий "божьей милостью" – Столыпин»[99]. Тем не менее от лозунга «В отставку!» Дума не отказалась. С думской трибуны неслись возгласы:
