должен найти слова, которые с равным одушевлением принял бы и рабочий, и не рабочий, и «пролетарий», и «цензовик», и «землероб», каждый, кто считает Россию своей родиной.
Великим соблазном будет стоять перед гимнотворцем идея прославить нашу новорожденную свободу. Много восторженных слов рвется из души при мысли о том, что нами только что достигнуто. Сколько поэтических возможностей в противоположении мира старого, бесповоротно канувшего в историю, и мира нового, озаренного лучезарным сиянием завтрашнего дня! Но было бы тоже ошибкой поэта остановиться и на этом мотиве. Гимн предназначается не для одного поколения, но для всех грядущих, счастливых веков, — навсегда. Для будущей России наше недавнее прошлое станет мрачным, полузабытым сном. Та свобода, которую сейчас мы чувствуем каждым нервом, станет для будущего русского гражданина естественным, привычным условием жизни. Свободы почти не будут замечать, как не замечаем мы воздуха, которым дышим. Гимнотворец вправе с гордостью упомянуть о свободе как о том, что присуще гражданину России, но, может быть, сделает лучше, не вызывая сумрачных теней хоронимого нами прошлого.
Остаются еще два элемента, обычные в гимнах, но которые также не хотелось бы видеть в нашем — первенствующими: военная слава и размеры страны. Гордость России должна основываться не на том, что она силой штыков и тяжестью ядер сокрушила в прошлом столько-то вражеских армий, как и не на том, что ее государственные пределы простирались от Ледовитого океана до хребтов Малой Азии и от Балтики до Китайской стены. Свободная Россия, всегда готовая всем напряжением сил отразить всякое посягательство на свою свободу, найдет, что вспомнить в прошлом, кроме грома военных побед. Также не в количестве земель, по разным причинам вошедших в состав прежней империи, заключаются наши лучшие права — стоять в ряду великих держав.
Но что же тогда останется поэту? Ответить на этот вопрос подробно значит — написать самый гимн. Некоторые темы будущего гимна, однако, намечаются сами собой. Гимнотворец все же будет вправе, в сжатых словах, сказать о нашей свободе и борцах за нее; вспомнить и героические моменты нашего прошлого, вызвав несколько ярких образов, может быть, Донского, Минина; даже изобразить необъятность России, наши моря и степи, снежные зубцы наших гор и мощь полноводных рек, сокровища, скрытые у нас в земле и водах, имея, напр<имер>, в виду — великую ответственность, лежащую на народах, которым принадлежит такое наследие… Но главное содержание гимна представляется нам в другом. Братство народов, населяющих Россию, их содружественный труд на общее благо, память о лучших людях родной истории, те благородные начала, которые отныне должны открыть нам путь к истинному величию, может быть, призыв, к «миру всего мира», что не покажется пустым словом, когда прозвучит в гимне могучей державы, — вот некоторые из идей, встающих невольно в мыслях при многозначительном слове: Россия. Но, конечно, поэту, которому счастливый миг вдохновения позволит создать наш новый гимн, предстанут десятки, сотни других, и труден будет только выбор из бесконечного разнообразия тем, образов, картин.
Остается сказать о языке и форме гимна. Несомненно, он должен быть написан на русском литературном языке, который один имеет на то право, по неизмеримому значению, для всей России, русской литературы, — литературы Пушкина, Гоголя, Герцена, Некрасова, Тургенева, Достоевского, Салтыкова, Льва Толстого и стольких других! Этот язык должен быть безупречно чист, чтобы гимн мог служить образцом правильной русской речи. В то же время этот язык должен быть понятен каждому, говорящему по-русски, до безграмотных включительно. Совершено простой, кристалльно-ясный, язык гимна должен быть, однако, сжато-энергичным и истинно-художественным. Последнее условие есть conditio sine qua non[53]. Гимн должен быть созданием художественным, подлинной, вдохновенной поэзией; иной — не нужен и бесполезен, так как не останется в жизни.
Что до внешней формы, то она определяется требованием, чтобы гимн был песней. Его надо написать так, чтобы стихи легко было петь, чем предрешается ряд технических условий: строфичность, короткость стихов, полная их благозвучность. Избрать ли один из размеров нашей «искусственной» поэзии или народный склад песни, можно предоставить автору. Нам лично, однако, кажется, что строгий размер — предпочтительнее, так как народный склад стихов почти повсеместно забыт, сохранился живым лишь в немногих уездах северных губерний; народ поет или песни наших поэтов, или «частушки», сложенные полукнижными размерами. Из метров композиторы указывают на ямб как наиболее подходящий к музыкальному складу гимна. Между прочим, строгая размерность делает необходимой и рифму, которую тогда желательно видеть безукоризненной, по той же причине, по какой должно настаивать на безупречной чистоте языка.
Разумеется, многие из этих гаданий могут быть опровергнуты поэтом, которому вдохновение подскажет и неожиданные для нас слова, и, может быть, совершенно иные формы. Но как бы ни оказались новы эти творческие откровения будущего гимнотворца, есть, думается нам, в наших соображениях такое, что должно остаться как неизбежные пределы. Русский национальный гимн должен быть не гимном «русских»; свой пафос должен почерпать не в одном определенном вероучении и не в идеологии одного определенного класса населения; свое основное содержание должен искать не в военной славе нашей истории и не в огромности русской территории. Мы ждем гимна, который объединял бы все многомиллионное, разнообразное население русской державы, в его лучших, возвышеннейших идеалах.
22 марта 1917
Как прекратить войну
О современном положении России[54]
Si vis pacem — para bellum.
Если хочешь мира — веди войну.
Не должно быть двух мнений о совершившемся в России перевороте. Только духовные слепцы могут не видеть, как величественно-прекрасен был охвативший всю Россию порыв; только враги родины могут отрицать всемирно-историческое значение недавних событий, в корне изменивших государственный строй в России; только люди, чуждые самым светлым заветам нашего прошлого, в частности — всей русской литературы, от Новикова, Радищева, Пушкина, через Герцена, Огарева, Тургенева до Льва Толстого, Чехова, Максима Горького и других, наиболее видных наших современников, могут сомневаться в том, что ныне исполнились лучшие чаяния прекраснейших умов нашей истории. Преклонение перед свободой, во всех ее проявлениях, и перед свободными формами общественной жизни всегда было самой характерной чертой русской литературы, которая в течение десятилетий и столетий была единственной выразительницей русской общественной жизни. Если же почти единогласный хор русских писателей временами все же как бы замирал, то причину этому надо искать в неусыпной деятельности цензуры, которая годами и поколениями обесцвечивала русское печатное слово, позволяя издавать и приучая писать лишь то, что не слишком противоречило видам и соображениям прежнего правительства. Тем не менее никакая
