думается, в следующем. Метеллы были весьма разветвленным семейством, и вполне возможно, что родитель Мария, а тем более он сам являлись клиентами лишь одной ветви, к которой консул 119 г. не принадлежал. В этом случае о нарушении верности по отношению к патрону говорить не приходится.
Так или иначе, Плутарх кое-что преувеличил и вообще не вполне разобрался в данном эпизоде. Еще она деталь: он пишет, что закон Мария должен был уменьшить могущество знати в судах (Mar. 4. 2). Возникает впечатление, будто речь шла о голосовании в судах, однако мостки использовались в комициях и на выборах, и во время судебных процессов перед народом; но у Цицерона речь идет о выборах (см. Leg. III. 38–39), а потому целью закона прежде всего были именно они[27].
Отчасти влияние знати действительно ослаблялось, если верно предположение, что на деле нововведение Мария способствовало подкупу избирателей[28] — ведь прибегали к нему куда чаще отнюдь не нобили, на которых «работало» их имя, а люди неродовитые[29]. Да и сами избиратели в большинстве своем вряд ли возражали против того, чтобы их подкупали — зачастую они не так уж много знали о кандидатах, а потому нередко голосовали почти наугад. А вот если кандидат раздавал деньги, это и пополняло их бюджет, и помогало решить, кому оказать предпочтение. Можно обвинять участников комиций в продажности, но должны же они были хоть что-то получить от соискателей, которые после избрания вообще могли о голосовавших за них и не вспомнить!
Однако на этом деятельность Мария в качестве трибуна не закончилась. После принятия закона о голосовании «все поняли, что Мария нельзя ни запугать, ни усовестить и что в своем стремлении заслужить расположение толпы он будет упорно бороться против сената. Но вскоре это мнение переменилось, после того как он решительно воспротивился предложению о раздаче хлеба гражданам и одержал верх» (Plut. Mar. 4. 6–7).
Напомним, что закон о продаже (а не раздаче) зерна плебсу по сниженным за счет казны ценам (lex frumentaria) был совсем недавно принят по предложению Гая Гракха. За это его сурово осуждали консерваторы — зачем тратить средства казны (эрария) на облегчение участи подлой черни? Марий же, выступая против подобного закона, выглядел в глазах Плутарха как добропорядочный государственный муж, сторонник сената, а не толпы. Стоит, однако, уточнить, что подобное противопоставление, нередко встречающееся в античных источниках, а позднее перекочевавшее во многие научные труды, далеко не всегда верно. Ни сенат, ни народ не были едины. Patres распадались на группировки, которые в условиях политической борьбы могли поддержать меры, которые при иных обстоятельствах сами назвали бы угождением толпе. Что же до плебеев, то, как уже говорилось, на сходки и комиции зачастую являлись отнюдь не скромные труженики, не имевшие для этого времени, а люди вполне обеспеченные. Правда, и они вполне не прочь были пользоваться выгодами от таких законов, как хлебный. Но им и в голову не приходило требовать мер для улучшения жизни простого народа. Многие простолюдины, не посещая комиций ввиду бесполезности этого занятия (принимавшиеся там законы редко интересовали их)[30], со временем стали охотно участвовать в стычках на улицах на стороне тех или иных политиков — зачастую не за идею, а за плату. Однако стоит ли их винить, если это подчас оказывалось хорошим способом пополнить свои отнюдь не тугие кошельки?
Так почему же Марий добился отклонения хлебного закона? «С одной стороны, он, возможно, желал показать, что не идет по стопам Гракхов, и избежать жесткой реакции против себя; с другой — искал возможности восстановить отношения с Метеллами и их сторонниками в сенате»[31]. Однако мы не знаем, так ли уж активно выступили против дотаций зерна Метеллы, а чтобы избежать нежелательной реакции против себя, Марию достаточно было просто не поддерживать названный проект, или, как это называли римляне, рогацию.
Есть и другая версия: хлебные законы предполагали дешевизну зерна, невыгодную земледельцам, и Марий, в то время еще тесно связанный с ними, выступил против упомянутого законопроекта[32]. Однако столь ли уж многие римские крестьяне зависели от цен на хлеб в самом Риме, когда рядом было немало других городов? А землевладельцы все больше переходили от зерновых культур к оливководству, виноградарству, разведению скота и другим более прибыльным видам сельскохозяйственной деятельности, зато в огромных количествах в Рим везли дешевый хлеб с Сицилии.
Более вероятной представляется иная точка зрения: предложенный законопроект предусматривал снижение расходов на хлебные дотации по сравнению с недавним законом Гая Гракха, и вот против этого-то, возможно, и выступил Марий, а Плутарх просто не понял сути вопроса[33]. Следует заметить, что ни о какой борьбе вокруг этой ротации не сообщается, и позиция арпината могла обусловливаться тем, что он не опасался вызвать своим вето опасное для себя недовольство.
Через несколько лет Марий стал добиваться должности эдила, но потерпел неудачу. Одни связывают это с противодействием Метеллов[34], другие же указывают, что ни о чем подобном источники не сообщают, но в борьбе за должность эдилов и нобили порой терпели неудачу, новым же людям было и того труднее[35]. Так или иначе, успеха арпинат не достиг. Плутарх пишет, что Марий хотел сначала добиться более почетного курульного эдилитета, но увидев, что его старания тщетны, попытался стать плебейским эдилом, однако и здесь удача от него отвернулась, «потому что все считали его слишком дерзким и высокомерным», в результате чего неудачливого соискателя постигли «две неудачи в один день» (Mar. 5. 1–3). Цицерон просто упоминает о фиаско в борьбе за обе магистратуры эдила (Plane. 51).
Надо сказать, что эдилитет не был обязательной должностью для того, кто хотел стать претором и консулом, но его добивались многие — ведь эдилы следили за обеспечением и благоустройством Города, а также устраивали различные зрелища, причем считалось хорошим тоном тратиться на них и из собственного кошелька. И если удавалось снискать расположение избирателей, то последующая карьера могла пойти гораздо проще[36]. Поражение в борьбе за эдилитет не было редкостью — Цицерон (Plane. 51) называет немало тех, кто не смог добиться его — это и Луций Юлий Цезарь, и Гней Октавий, и Сципион Назика, и Марк Туллий (Декула?), все будущие консулы (Марий, конечно, тоже не остался забыт, оратор даже подчеркнул, что после такой неудачи тот семь раз достигал консулата). К ним стоит добавить и будущего врага Мария — Луция Корнелия Суллу.
Надо сказать, что Плутарх явно ошибается, приписывая
