взял на вооружение накопленный советскими коммунистами опыт работы комбедов в годы «военного коммунизма» и использовал их для ликвидации оппозиции в стране»[52].
Возникновение комитетов бедноты мы рассматриваем в контексте решения приоритетных задач, вставших перед ленинской партией в 1918 г. На знамени читался лозунг «Хлеб для народа», на практике доминантой осуществленного тогда комплекса мероприятий была власть. Прежде всего, созданные в первые месяцы после октября 1917 г. Советы в большинстве случаев не поддерживали большевиков. Дело обстояло вот как. Порядки в деревенских советских организациях копировали общинный уклад. В сельских обществах руководство принадлежало домовитым и «крепким» хозяевам, которые стали верховодить и в созданных революцией органах власти. Большевики же, мыслившие понятиями старой дискуссии марксистов с народниками, видели в общине исключительно архаичный институт, окончательно разложившийся под влиянием сельского капитализма. Вообще деревенские устои с их семейными патриархальностью и иерархией, земельной чересполосицей, с их регламентированным трудовым распорядком и «властью земли» очень не нравились коммунистам. Они справедливо усматривали в общинах и их советах своих заклятых врагов, выражая свою неприязнь к деревне в терминах «классовой борьбы».
20 мая 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, председатель Я. М. Свердлов вынужден был констатировать: «В волостных советах руководящая роль принадлежит кулацкому элементу, который приклеивает тот или иной партийный ярлык, по преимуществу ярлык левых эсеров»[53]. Вместе с тем уездные и губернские советы также в некоторых случаях оказались небольшевистскими[54]. Примечательно, что левые эсеры рассматривались правящей партией уже в мае 1918 г. как классовые враги и выразители «кулацких интересов»; июльский левоэсеровский мятеж лишь несколько приблизил объявление им войны со стороны большевиков.
В январе-апреле 1918 г. в стране прошла избирательная кампания. Сельские советы избирались всем населением, в сущности они представляли собой муниципалитеты. Выборы волостных исполкомов советов были открытыми и проходили на съездах всех граждан или на сходах представителей от деревень. Имущественное положение избирателей во внимание не принималось[55]. Советы оказались эсеровскими, ибо такими желало их видеть большинство населения. В целом они олицетворяли общественный консенсус. Демократическая процедура обеспечила создание властных структур, способных снизить напряженность гражданского противостояния.
При этом власть в старой и новой столицах, а также в большинстве губернских центров сосредоточилась в руках ленинцев. Большевистский центр и враждебная ему эсеровская периферия — подобный оксюморон долго существовать не мог. Камнем преткновения в отношениях между советскими большевистскими верхами и левоэсеровскими низами стал продовольственный вопрос. Развернувшаяся по поводу его решения схватка и подтолкнула ленинцев к идее повсеместного устройства комитетов бедноты. События развивались следующим образом.
Состоявшийся в начале года Всероссийский съезд по продовольствию принял решение «О введении государственной монополии и установлении твердых цен на все предметы первой необходимости»[56]. Хлебная монополия была закреплена февральским декретом 1918 г. «О социализации земли», пункт 19 которого гласил: «Торговля хлебом, как внешняя, так и внутренняя, должна быть государственной монополией»[57]. Началась форсированная монополизация торгового дела. Хозяйственного резона в этом не обнаруживалось. Во-первых, немощное государство («протогосударство») не имело никаких шансов провести в жизнь монополию; необходимая для ее осуществления организационная структура отсутствовала. Во-вторых, слухи о приближении голодной катастрофы были сильно преувеличены: отправляя в Москву жалобы на отсутствие хлеба, губернские начальники перестраховывались. Исследования самого Наркомпрода указывали на достаточное количество провизии на местах[58].
В-третьих, очевидной становилась решающая роль нелегальной торговли — мешочничества — в решении продовольственной проблемы. Внимательное изучение убеждает, что даже нелегальное мешочничество (стесненное и малоцивилизованное) обладало огромным снабженческим потенциалом. Оставь большевики цивилизованную торговлю в покое — и продовольственной проблемы не возникало бы; хотя появилась бы угроза для большевистской власти. Думается, все это осознавал и В. И. Ленин, который в июле 1918 г. заявлял: «Есть два способа борьбы с голодом: капиталистический и социалистический. Первый состоит в том, чтобы допускалась свобода торговли». Однако вождь, совершенно игнорируя правило «Политика — искусство возможного», выбирает «…наш путь, путь хлебной монополии»[59].
Примечательно, что большевистское руководство выбрало второй путь не сразу и не без колебаний. В январе 1918 г. даже было достигнуто соглашение о создании Всероссийского продовольственного совета из 9 представителей кооператоров — меньшевиков (так наз. «громановской девятки» — В. Г. Громана, Д. С. Коробова, Г. В. Де Сен-Лорана и др.) и 8 коммунистических деятелей из правительственного Высшего совета народного хозяйства. Это был прорыв, открывались перспективы для экономического прогресса, ибо возникала надежда на преодоление организационных и кадровых неурядиц. Между тем довольно скоро под давлением В. И. Ленина новые властители передумали и отказались от сотрудничества с «буржуазными» кооператорами. Взамен в том же январе 1918 г. была создана Чрезвычайная комиссия по продовольствию во главе с «продовольственным диктатором» Л. Д. Троцким. Ее задачей Совнарком назвал: «Усилить посылку вооруженных отрядов для самых революционных мер по сбору и ссыпке хлеба, а также для беспощадной борьбы со спекулянтами»[60]. С последовательной и целенаправленной деятельностью в сложной сфере налаживания продовольствования все это не совмещалось. Как и следовало ожидать, Наркомпрод провалился. По современной оценке, в 1918 г. хлеба Наркомпрод собрал в 10 раз меньше, чем планировалось[61]; то есть — почти ничего.
Как видно, делая ставку на фактическую отмену хлебной торговли, октябрьские революционеры преследовали преимущественно политические цели. Тем не менее в этих своих расчетах они не просчитались, ибо им удалось небольшевистские местные советы спровоцировать на выступление против центра в невыгодных для них условиях. Весной 1918 г. советы Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и ряда других губерний, в которых большинство делегатов представляло интересы крестьянства, один за другим принимали решения о восстановлении свободной торговли. Отказавшись насаждать твердые цены и окончательно разрушать продовольственный рынок, власти в регионах были представлены защитниками спекулянтов и поставили себя под удар[62]. С введением в мае и июне 1918 г. продовольственной диктатуры деревню отдали под власть продотрядов и комитетов бедноты. Противостоять им неорганизованная крестьянская масса и местные советы оказались не в состоянии.
На первых порах посредником во взаимоотношениях большевистской столицы и эсеровской деревни стала продовольственная армия, создававшаяся при Наркомпроде. Служба в ней приравнивалась к службе в Красной армии. Она состояла из почти 80 тыс. хорошо вооруженных бойцов (в разы больше, чем в воинских формированиях, действовавших против Комуча и Директории) и представляла собой контролировавшийся большевистской партией институт. В продотрядах до половины состава комплектовалось из коммунистов, а руководителями их непременно оказывались члены РКП(б)[63].
Оказавшись на месте, бойцы Наркомпрода вместе с членами волостных и уездных ячеек РКП(б) и агентами губернских продовольственных коллегий первым делом принимались за чистку (при необходимости — роспуск и переизбрание) небольшевистских сельских советов. Организовав малоимущее меньшинство в комитеты бедноты и противопоставив его остальным жителям, власть нагнетала атмосферу хаоса деревенской жизни.
